- Сами не догадаетесь? - подмигивая, спросил Остров.
- Нет, - сухо сказал Триродов.
- Тогда, нечего делать, скажу вам прямо, мне надо денег, - сказал Остров.
Он засмеялся хрипло, ненатурально, налил себе вина, выпил его жадно и пробормотал:
- Хорошее вино.
- Всем надо денег, - холодно ответил Триродов. - Где же вы хотите их достать?
Остров завертелся на стуле. Хихикая, пожимаясь, потирая руки, он говорил:
- А вот к вам пришел. У вас, видно, денег много, у меня мало. Вывод, как пишут в газетах, напрашивается сам собою.
- Так. А если я не дам? - спросил Триродов.
Остров пронзительно свистнул и нагло глянул на Триродова.
- Ну, почтеннейший, - сказал он грубо, - я рассчитываю, что вы не позволите себе такой самоочевидной глупости.
- Почему? - спросил Триродов, усмехаясь.
- Почему, - переспросил Остров. - Мне кажется, причины вам так же хорошо известны, как и мне, если еще не лучше, и о них нет нужды распространяться.
- Я вам ничего не должен, - тихо сказал Триродов. - И не понимаю, зачем бы я стал давать вам деньги. Все равно, вы истратите их без толку, - прокутите, может быть.
- А вы тратите с большим толком? - язвительно улыбаясь, спросил Остров.
- Если и не с толком, то с расчетом, - отвечал Триродов. - Впрочем, я готов вам помочь. Только прямо скажу, что свободных денег у меня очень мало, да если бы и были, я вам все равно много не дал бы.
Остров хрипло и коротко засмеялся и сказал решительно:
- Мало мне ни к чему. Мне надо много. Впрочем, может быть, это, по-вашему, будет мало?
- Сколько? - отрывисто спросил Триродов.
- Двадцать тысяч, - напряженно решительным тоном сказал Остров.
- Столько не дам, - спокойно сказал Триродов. - Да и не могу.
Остров наклонился к Триродову и шепнул:
- Донесу.
- Так что ж? - спокойно возразил Триродов.
- Плохо будет. Уголовщина, любезнейший, да еще какая! - угрожающим голосом говорил Остров.
- Ваша, голубчик, - так же спокойно возражал Триродов.
- Я-то выкручусь, а вас влопаю, - со смехом сказал Остров.
Триродов пожал плечами и возразил:
- Вы очень заблуждаетесь. Я не имею оснований бояться чего бы то ни было.
Остров, казалось, наглел с каждою минутою. Он свистнул и сказал издевающимся тоном:
- Скажите, пожалуйста! Точно и не убивали?
- Я? Нет, я не убивал, - отвечал Триродов.
- А кто же? - насмешливо спросил Остров.
- Он жив, - сказал Триродов.
- Ерунда! - воскликнул Остров.
И засмеялся хрипло, громко и нагло, но казался оторопевшим. Спросил:
- А эти призмочки, которые вы изволили сфабриковать? Говорят, они и теперь стоят на столе в вашем кабинете.
- Стоят, - сухо сказал Триродов.
- Да говорят, что и настоящее ваше не слишком-то чисто, - сказал Остров.
- Да? - насмешливо спросил Триродов.
- Да-с, - издевающимся голосом говорил Остров. - В вашей-то колонии первое дело - крамола, второе дело - разврат, а третье дело - жестокость.
Триродов нахмурился, строго глянул на Острова и спросил пренебрежительно:
- Букет клевет уже успели собрать?
Остров злобно говорил:
- Собрал-с. Клевет ли, нет ли, не знаю. А только все это на вас похоже. Взять хоть бы садизм этот самый. Припоминаете? Мог бы напомнить кой-какие факты из поры юных лет.
- Вы сами знаете, что говорите вздор, - спокойно возразил Триродов.
- Говорят, - продолжал Остров, - что все это повторяется в тиши вашего убежища.
- Если все это так, - тихо сказал Триродов, - то вы из этого не можете извлечь никакой пользы.
Триродов смотрел спокойно. Казалось, что он далек. Голос его звучал спокойно и глухо.
Остров крикнул запальчиво:
- Вы не воображайте, что я попался в западню. Если я отсюда не выйду, то у меня уже заготовлено кое-что такое, что пошлет вас на каторгу.
- Пустяки, - спокойно сказал Триродов, - я этого не боюсь. Что вы можете мне сделать? В крайнем случае, я эмигрирую.
Остров злобно захохотал.
- Нарядитесь в мантию политического выходца! - злобно воскликнул он. - Напрасно! Наша полиция, осведомляемая благомыслящими людьми, от них же первый есмь аз, - но только первый! заметьте! - достанет везде. Найдут! Выдадут!
- Оттуда не выдадут, - сказал Триродов. - Это - место верное, и там вы меня не достанете.
- Что же это за место, куда вы собрались? - с язвительною улыбкою спросил Остров. - Или это ваш секрет?
- Это - луна, - спокойно и просто ответил Триродов.
Остров захохотал. Триродов говорил:
- И притом луна, созданная мною. Она стоит перед моими окнами и готова принять меня.
Остров в бешенстве вскочил с места, топал ногами и кричал:
- Вы вздумали издеваться надо мною! Напрасно! Меня вашими глупыми сказками не проведете. Провинциальных дурочек надувайте этими фантасмагориями. Я - старый воробей, меня на мякине не проведешь.
Триродов спокойно сказал ему:
- Напрасно вы беснуетесь. Я вам помогу. Я вам денег дам, пожалуй. Но с условием.
- Какое еще условие? - с сдержанною яростью спросил Остров.
- Вы уедете - очень далеко - и навсегда, - сказал Триродов.
- Ну, это еще надо подумать, - злобно сказал Остров.
Триродов с улыбкою посмотрел на него и сказал:
- В вашем распоряжении неделя. Ровно через неделю вы приедете ко мне и получите деньги.
Остров почувствовал вдруг непонятный для него страх. Он испытывал ощущение взятого в чужую власть. Тоска томила его. Лицо Триродова исказилось жестокою усмешкою. Он сказал тихо:
- Ваша ценность такова, что я убил бы вас совсем спокойно, как змею. Но я устал и от чужих убийств.
- Моя ценность? - хрипло и нелепо бормотал Остров.
Триродов гневно говорил:
- Какая ваша цена? Наемный убийца, шпион, предатель.
Остров сказал упавшим голосом:
- Однако вас не предал пока.
- Не выгодно, только потому не предали, - возразил Триродов. - А второе, не смеете.
- Чего же вы хотите? - смиренно спросил Остров. - Какое ваше условие? Куда мне надо ехать?
Глава одиннадцатая
Триродов оставил в Рамееве приятное впечатление. Рамеев поспешил отдать Триродову визит: поехал к нему вместе с Петром. Не хотелось Петру ехать к Триродову, но все же он не решился отказаться. По дороге Петр хмурился, но в доме Триродова старался быть очень вежлив. Принужденность была в его вежливости.
Очень скоро Миша подружился с Киршею, познакомился с другими мальчиками. Между Рамеевым и Триродовым завязывалось близкое знакомство, - настолько близкое, конечно, насколько это позволяла нелюдимость Триродова, его любовь к уединенной жизни.
Случилось однажды, что Триродов с Киршею был у Рамеевых, замедлил и остался обедать. К обеду сошлось еще несколько человек из близких Рамееву и к молодым людям. Постарше были кадеты, помоложе - считали себя эсдеками и эсэрами.
Сначала говорили, много волнуясь и споря, по поводу новости, принесенной одним из молодых гостей, учителем городского училища Воронком, с.-р. Сегодня днем близ своего дома был убит полицмейстер. Убийцы скрылись.
Триродов не принимал почти никакого участия в разговоре. Елисавета смотрела на него тревожно, и желтый цвет ее платья казался цветом печали. Было очень заметно для всех, что Триродов задумчив и мрачен, как будто его томила тайная какая-то забота. В начале обеда он делал заметные усилия над собою, чтобы одолеть рассеянность и волнение. Наконец на него обратилось общее внимание. Особенно после нескольких ответов невпопад на вопросы одной из девиц.
Триродов заметил, что на него смотрят. Ему стало неловко и досадно на себя, и это досадливое чувство помогло ему одолеть рассеянность и смущение. Он стал оживленнее, точно стряхнул с себя какой-то гнет, и вдруг разговорился. И голубою радостью поголубели тогда глубокие взоры Елисаветиных глаз.
Петр, продолжая начатый разговор, говорил со свойственным ему уверенно-пророческим выражением:
- Если бы не было этой дикой ломки при Петре, все пошло бы иначе.
Триродов слегка насмешливо улыбался.
- Ошибка, не правда ли? - спросил он. - Но уж если искать в русской истории ошибок, то не проще ли искать их еще раньше?
- Где же? При сотворении мира? - с грубою насмешливостью спросил Петр.
Триродов усмехнулся и сказал сдержанно:
- При сотворении мира, конечно, это что и говорить.
Но не заходя так далеко, для нас достаточно остановиться хоть на монгольском периоде.
- Однако, - сказал Рамеев, - вы далеконько взяли.
Триродов продолжал:
- Историческая ошибка была в том, что Россия не сплотилась тогда с татарами.
- Мало у нас татарщины! - досадливо сказал Петр.
- Оттого и много, что не сплотились, - возразил Триродов. - Надобно было иметь смысл основать Монголо-русскую империю.
- И перейти в магометанство? - спросил доктор Светилович, человек очень милый, но уж слишком уверенный во всем том, что несомненно.
- Нет, зачем! - отвечал Триродов. - Борис Годунов был же христианином. Да и не в этом дело. Все равно, мы и католики Западной Европы смотрели друг на друга, как на еретиков. А тогда наша империя была бы всемирною. И если бы даже нас причисляли к желтой расе, то все же эта желтая раса считалась бы благороднейшею, и желтый цвет кожи казался бы весьма элегантным.
- Вы развиваете какой-то странный… монгольский парадокс, - презрительно сказал Петр.
Триродов говорил: