XVII
- Барин-то едет! - сиплым шепотом докладывала Матрешка Хионии Алексеевне. - Своими глазами, барыня, видела… Сейчас пальто в передней надевает…
Заплатина прильнула к окну; у ней даже сердце усиленно забилось в высохшей груди: куда поедет Привалов? Если направо, по Нагорной - значит, к Ляховскому, если прямо, по Успенскому бульвару - к Половодову. Вон Ипат и извозчика свистнул, вон и Привалов вышел, что-то подумал про себя, посмотрел направо и сказал извозчику:
- В Нагорную… налево.
От последнего слова в груди Хионии Алексеевны точно что оборвалось. Она даже задрожала. Теперь все пропало, все кончено; Привалов поехал делать предложение Nadine Бахаревой. Вот тебе и жених…
Привалов, пока Заплатина успела немного прийти в себя, уже проходил на половину Марьи Степановны. По дороге мелькнуло улыбнувшееся лицо Даши, а затем показалась Верочка. Она была в простеньком ситцевом платье и сильно смутилась.
- Марью Степановну можно видеть? - спросил Привалов, раскланиваясь с ней.
- Она в моленной…
"Какая славная эта Верочка…" - подумал Привалов, любуясь ее смущением; он даже пожалел, что как-то совсем не обращал внимания на Верочку все время и хотел теперь вознаградить свое невнимание к ней.
- Я сейчас отправлюсь к Ляховскому и заехал поговорить с Марьей Степановной… - объяснил он.
Верочка вся вспыхнула, взглянула на Привалова как-то исподлобья, совсем по-детски, и тихо ответила:
- Надя часто бывала раньше у Ляховских…
- А вы?
- Мне мама не позволяет ездить к ним; у Ляховских всегда собирается большое общество; много мужчин… Да вон и мама.
- Наконец-то ты собрался, - весело проговорила Марья Степановна, появляясь в дверях. - Вижу, вижу; ну, что же, бог тебя благословит…
- Нарочно заехал к вам, Марья Степановна, чтобы набраться смелости.
- А ты к Василию Назарычу заходил? Зайди, а то еще, пожалуй, рассердится. Он и то как-то поминал, что тебя давно не видно… Никак с неделю уж не был.
- Боюсь надоесть.
- Ну, ну, не говори пустого. Все неможется Василию Назарычу, привязала его эта нога.
Они поговорили еще с четверть часа, но Привалов не уходил, поджидая, не послышится ли в соседней комнате знакомый шорох женского платья. Он даже оглянулся раза два, что не ускользнуло от внимания Марьи Степановны, хотя она и сделала вид, что ничего не замечает. Привалова просто мучило желание непременно увидеть Надежду Васильевну. Раза два как-то случилось, что она не выходила к нему, но сегодня он испытывал какое-то ноющее, тоскливое чувство ожидания; ему было неприятно, что она не хочет показаться. После пьяной болтовни Виктора Васильича в душе Привалова выросла какая-то щемящая потребность видеть ее, слышать звук ее голоса, чувствовать ее присутствие. Он нарочно откладывал свой визит к Бахаревым день за день, и вот награда… Марья Степановна точно не желала замечать настроения своего гостя и говорила о самых невинных пустяках, не обращая внимания на то, что Привалов отвечал ей совсем невпопад. Верочка раза два входила в комнату, поглядывая искоса на гостя, и делала такую мину, точно удивлялась, что он продолжает еще сидеть.
- А ведь Надя-то уехала, - проговорила Марья Степановна, когда Привалов начал прощаться.
- На заводы уехала, к Косте, - прибавила она, когда Привалов каким-то глупым, остановившимся взглядом посмотрел на нее. - Доктора Сараева знаешь?
- Да, помню немного…
- Ну, вот с ним и уехала.
"Уехала, уехала, уехала…" - как молотками застучало в мозгу Привалова, и он плохо помнил, как простился с Марьей Степановной, и точно в каком тумане прошел в переднюю, только здесь он вспомнил, что нужно еще зайти к Василию Назарычу.
Бахарев сегодня был в самом хорошем расположении духа и встретил Привалова с веселым лицом. Даже болезнь, которая привязала его на целый месяц в кабинете, казалась ему забавной, и он называл ее собачьей старостью. Привалов вздохнул свободнее, и у него тоже гора свалилась с плеч. Недавнее тяжелое чувство разлетелось дымом, и он весело смеялся вместе с Василием Назарычем, который рассказал несколько смешных историй из своей тревожной, полной приключений жизни.
- А что, Сергей Александрыч, - проговорил Бахарев, хлопая Привалова по плечу, - вот ты теперь третью неделю живешь в Узле, поосмотрелся? Интересно знать, что ты надумал… а? Ведь твое дело молодое, не то что наше, стариковское: на все четыре стороны скатертью дорога. Ведь не сидеть же такому молодцу сложа руки…
Привалов не ожидал такого вопроса и замялся, но Бахарев продолжал:
- Знаю, вперед знаю ответ: "Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…" Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли; не то что мы: либо сена клок, либо вилы в бок! Да ведь ничего, живы и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот что скажу: прожил ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет - нового ничего не увидишь Одна канитель: день да ночь - и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь ты совсем в Узле останешься?
- Да.
- И отлично; значит, к заводскому делу хочешь приучать себя? Что же, хозяйский глаз да в таком деле - первее всего.
- Нет… Ведь заводы, Василий Назарыч, еще неизвестно кому достанутся. Об этом говорить рано…
- Конечно, конечно… В копнах не сено, в долгах не деньги. Но мне все-таки хочется знать твое мнение о заводах, Сергей Александрыч.
- Вы хотите этого непременно? - спросил Привалов, глядя в глаза старику.
- Да, непременно…
После короткой паузы Привалов очень подробно объяснил Бахареву, что он не любит заводского дела и считает его искусственно созданной отраслью промышленности. Но отказаться от заводов он не желает и не может - раз, потому, что это родовое имущество, и, во-вторых, что с судьбой заводов связаны судьбы сорокатысячного населения и будущность трехсот тысяч десятин земли на Урале. В заключение Привалов заметил, что ни в каком случае не рассчитывает на доходы с заводов, а будет из этих доходов уплачивать долг и понемногу, постепенно поднимать производительность заводов Бахарев слушал это откровенное признание, склонив немного голову набок. Когда Привалов кончил, он безмолвно притянул его к себе, обнял и поцеловал. На глазах старика стояли слезы, по он не отирал их и, глубоко вздохнув, проговорил прерывавшимся от волнения голосом:
- Спасибо, Сережа… Умру спокойно теперь… да, голубчик. Утешил ты меня… Спасибо, спасибо…
- Я делаю только то, что должен, - заметил Привалов, растроганный этой сценой. - В качестве наследника я обязан не только выплатить лежащий на заводах государственный долг, но еще гораздо больший долг…
- Еще какой долг?
- А как же, Василий Назарыч… Ведь заводы устроены чьим трудом, по-вашему?
- Как чьим? Заводы устраивал твой пращур, Тит Привалов, - его труд был, потом Гуляев устраивал их, - значит, гуляевский труд.
- Да, это верно, но владельцы сторицей получили за свои хлопоты а вы забываете башкир, на земле которых построены заводы. Забываете приписных к заводам крестьян.
- Да ведь башкиры продали землю…
- За два с полтиной на ассигнации и за три фунта кирпичного чаю.
- А хоть бы и так… Это их дело и нас не касается.
- Нет, очень касается, Василий Назарыч. Как назвать такую покупку, если бы она была сделана нынче! Я не хочу этим набрасывать тень на Тита Привалова, но…
- Что же, ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам? Да ведь они ее все равно продали бы другому, если бы пращур-то не взял… Ты об этом подумал? А теперь только отдай им землю, так завтра же ее не будет… Нет, Сергей Александрыч, ты этого никогда не сделаешь…
- Я и не думаю отдавать землю башкирам, Василий Назарыч; пусть пока она числится за мной, а с башкирами можно рассчитаться и другим путем…
- Не понимаю что-то…
- Если бы я отдал землю башкирам, тогда чем бы заплатил мастеровым, которые работали на заводах полтораста лет?.. Земля башкирская, а заводы созданы крепостным трудом. Чтобы не обидеть тех и других, я должен отлично поставить заводы и тогда постепенно расплачиваться с своими историческими кредиторами. В какой форме устроится все это - я еще теперь не могу вам сказать, но только скажу одно, - именно, что ни одной копейки не возьму лично себе…
- Ах, Сережа, Сережа… - шептал Бахарев, качая головой. - Добрая у тебя душа-то… золотая… Хорошая ведь в тебе кровь-то. Это она сказывается. Только… мудреное ты дело затеваешь, небывалое… Вот я - скоро и помирать пора, а не пойму хорошенько…
- Мы еще поговорим об этом, Василий Назарыч.
- Да, да, поговорим… А ежели ты действительно так хочешь сделать, как говоришь, много греха снимешь с отцов-то. Значит, заводы пойдут сами собой, а сам-то ты что для себя будешь делать? Эх, Сергей Александрыч, Сергей Александрыч. Гляжу я на тебя и думаю: здоров, молод, - скатертью дорога на все четыре стороны… Да. Не то что наше, стариковское, дело: только еще хочешь повернуться, а смерть за плечами. Живи не живи, а помирать приходится… Эх, я бы на твоем месте махнул по отцовской дорожке!.. Закатился бы на Саян… Ведь нынче свобода на приисках, а я бы тебе указал целый десяток золотых местечек. Стал бы поминать старика добром… Костя не захотел меня слушать, так доставайся хоть тебе!
Привалов улыбнулся.
- Я тебе серьезно говорю, Сергей Александрыч. Чего киснуть в Узле-то? По рукам, что ли? Костя на заводах будет управляться, а мы с тобой на прииски; вот только моя нога немного поправится…
- Нет, Василий Назарыч, я никогда не буду золотопромышленником, - твердым голосом проговорил Привалов. - Извините меня, я не хотел вас обидеть этим, Василий Назарыч, но если я по обязанности должен удержать за собой заводы, то относительно приисков у меня такой обязанности нет.