"Посадские люди" сорвали злость на еврейском кладбище, мимо которого они ехали: разбили дом сторожа и исковеркали много памятников.
И живым, как видите, досталось и мёртвым.
В итоге, не считая застоя в делах, эти три дня стоили Николаеву, вероятно, около 300 тысяч. Дорог был третий день грабежа.
В двух тюрьмах Николаева, - городской и морской, - содержится около 400 арестованных.
Около двадцати человек получили тяжёлые раны камнями.
Убит единичным, неизвестно пока кем сделанным, выстрелом один. Достоверно только, что стрелял не еврей. Убитый кидал камнями и кричал;
- Бей живее!
Он оказался… евреем!.. Известный в городе вор, думавший, очевидно, "попользоваться" при грабеже единоверцев.
Участки Николаева переполнены "поличным", - вещами, найденными у грабителей.
Чего тут нет! И измазанные в грязи, изорванные штуки шёлковой материи, и пачки махорки по пяти копеек, и детские соломенные шляпы, и лисьи салопы, и грошевые леденцы, и даже коробки шведских спичек.
Подводя итоги беспорядкам, следует ещё раз отметить этот факт: толпа всё время была трезвая. Винных лавок не разбивали.
На одной из слободских улиц перепуганный сиделец казённой винной лавки хотел было запереть лавку, но буяны его остановили:
- Стой. Не надо!
И заставили продавать им водку, расплачиваясь совершенно аккуратно.
Хотя, вообще, пили мало. В одной, например, из винных лавок около Сенной в один и тот же день Пасхи торговали: в прошлом году на 600 рублей, в этом около 150-ти. То же замечалось в других лавках.
Толпа была безобразна, но не пьяна.
Элементы жизни
Г. Киреев, чтобы искоренить проявления взаимного неуважения, рекомендует радикальное средство: подстреливать людей.
И подстреливать "не как-нибудь", "балаганным" способом, на сорока шагах, а:
"По строгим правилам искусства,
По всем преданьям старины".
("Что похвалить мы в вас должны!")
"Шагов этак на десять и до первой крови."
Г. Киреев, известный сторонник "правильно организованной дуэли", искренно радуется, что комиссия вырабатывает теперь, наконец, правила смертной казни за проявление недостаточного уважения к личности.
Правила эти вырабатываются на основании "лучших дуэльных кодексов".
Воля сражающихся этими правилами будет доведена до нуля.
Хочешь - не хочешь, а умирай.
Это уж именно не дуэль, а смертная казнь.
Средство, конечно, радикальное.
Но как же сильна, значит, болезнь, - раз "радикальные потребны тут лекарства: желудок больше не варит".
Как, следовательно, велик этот "недостаток уважения к личности", раз потребовались столь радикальные средства?!
"Недостаток уважения"? Только "недостаток уважения"?
Говоря высоким штилем, мы - камни, из которых слагается здание - общество,
Какой же цемент связывает камни? Und welche Leben’s Elementen giebt es?
Как-то раз в Париже проезжавший мимо извозчик предложил мне:
- Буржуа, хотите я вас подвезу?
Я посмотрел на него с величайшей подозрительностью.
Не хочет ли меня оскорбить этот "ситуайен", называя "буржуа"?
Но извозчик смотрел так добродушно:
- Садитесь, буржуа!
Точка в точку так же, как в Москве извозчик предлагает:
- Купец, желаете, прокачу?
Желая даже польстить вам. Город купеческий, - купцами и титулуют.
Я успокоился.
Ведь я не в России!
В России это было бы оскорбительно. В России нет слов не оскорбительных.
"Буржуа" - оскорбительно, "мужик" - оскорбительно, "дворянчик" - оскорбительно, "князёк" - оскорбительно, "графчик" - оскорбительно, "генерал" - оскорбительно:
- Ну, ещё бы, ведь вы генерал!
"Солдат" - оскорбительно:
- Ты, толкайся! Чисто солдат!
"Мещанин" это уж страх как оскорбительно:
- Мещанство какое в этом человеке!
"Аристократ", "аристократчик", "аристократишка" - оскорбительно. "Купец" "купчишка", - тоже. "Чиновник, чиновничья душа, чинодрал" - это одно из самых оскорбительных слов. А "ремесленник" это оскорбительно даже и для "чиновника":
- Какие это чиновники, это ремесленники какие-то!
И даже слово "человек" у нас самое оскорбительное изо всех существующих слов.
Что мы будем говорить о "недостатке уважения", когда главный элемент русской жизни, цемент, который проходит между камнями, это - презрение.
Вся русская жизнь состоит из взаимного презрения.
Все презирают всех и каждый каждого.
Консерваторы презирают либералов. И если хотят дискредитировать какую-нибудь идею, какой-нибудь проект, - достаточно сказать:
- Либеральные идеи! Измышления гг. либералов!
Презрительнее слова уж нет.
Либералы презирают консерваторов.
- Ретрограды. Мракобесы!
Престиж консерваторов чуть-чуть было поднял кн. Ухтомский. Кажется, это единственный консерватор, которого не презирают либералы. Но зато в консервативных газетах о кн. Ухтомском пишут в "уничижительном тоне, прозревая в нём "либеральные поползновения"".
Консерваторы и либералы презирают радикалов:
- Безусая молодёжь! Желторотые юнцы!
А если радикал "в возрасте", его презирают за то, что:
- Подделывается к желторотым! На их круглых головах ножи точит!
Радикалы, в свою очередь, презирают не только, - это уж, конечно! - консерваторов, но особенно презирают "либералишек".
- Либеральные кисляи! Постепеновцы! Мазиловщина!
Не успели народиться марксисты, а уж их обдали невероятной уймой презрения, наворотили на них чёрт знает чего:
- А, истинные "дети века"! Капиталу в ножки кланяться? Бессердечие проповедуете-с! Народ-пахарь пусть с голоду дохнет? Помогать ему не нужно? Так по-вашему?
Их обвиняли в том, что они "радуются народным бедствиям".
- Вот, каковы голубчики!
Зато и марксисты, не успели народиться, "народников", и даже самых заслуженных и "почтенных", таким ушатом облили!
- Тупицы! Отсталый народ! Сентиментальные плюнь-кисляи.
Такая уж страна.
Не успеет младенец родиться, всем с презрением "дулю" показывает. И не успел ещё младенец пальчики в "дулю" сложить, его уж все презирают.
Штатский на языке военных называется "шпаком" или "штафиркой".
"Шпак" по-польски значит скворец. Птица, вероятно, чем-нибудь предосудительная. А "штафирка", это - что-то в роде гоголевского "моветона".
- Чёрт его знает, что это слово обозначает!
Хорошо, если только "дрянь", но, может, и того хуже.
Но зато и штатские отвечают военным тем же.
- Военщина!
Это стоит "шпака" и "штафирки".
И не только касты враждуют между собой, как в Индии, - внутри самих каст тот же цемент, который разделяет все камни общественного здания, тот же элемент, который разъедает всю русскую жизнь.
"Отдельные части" так же относятся друг к другу.
Ещё Скалозуб издевался над:
"Предубеждением Москвы к любимцам: к гвардии, к гвардейцам, к гварррдионцам".
А гвардия создала кличку:
- "Глубокая армия".
"Глубокая" армия, - какой эпитет! Словно "глубокое" ничтожество, "глубокое" невежество.
Армейская кавалерия, обгоняя пехоту и обдавая её тучами пыли, насмешливо кричит:
- Пехота, не пыли!
Это обиднейшая и презрительнейшая из насмешек. Почитайте писателей из военного быта, и вы увидите, как на пехотном языке называются кавалеристы:
- "Франтики", "щёголи", "моншеры".
По Невскому проспекту идёт маленький армейский штабс-капитан, приехавший в Петербург из глубокой провинции по делам. Штабс-капитан, живущий с семьёй на 75 рублей в месяц В порыжевшей шинели, в выцветшей фуражке. А кругом носятся на собственных - офицеры в фуражках красного сукна, в фуражках белого сукна, в сверкающих касках.
Навстречу военный писарь. "Идёт и словно не видит".
Маленький штабс-капитан вскипает:
- Стой!
Вот он сейчас ему покажет! Нет, не ему! Всем "петербургским" покажет, как нужно относиться к армии. На нём выместит.
- Ты что ж это? А? Офицер идёт, а ты чести не отдаёшь? А?
- Виноват, ваше высокоблагородие, не заметил.
"Не заметил"! А по глазам видно, что именно "заметил".
- Кто дежурный по полку?
Вот он сейчас отправит его к дежурному по полку. "Штабс-капитан, мол, такой-то, прислал не отдавшего чести"…
- Дежурный по полку…
И сообразительный писарь называет такого дежурного по полку, что маленький штабс-капитан делается ещё меньше ростом, порыжевшая шинель рыжеет ещё больше, выцветшая фуражка окончательно вянет на голове. Он говорит:
- Ну, хорошо, иди. Только вперёд, братец, будь осмотрительнее!
- Так точно, слушаю, ваше высокоблагородие.
Писарь делает налево кругом, а в глазах так и светится:
- Что, брат, ожёгся?
Учёные отличаются особой презрительностью. Когда новый академик г. Корш ответил старому публицисту г. Суворину, - это было событием исключительным. Он "снизошёл" до ответа, - но зато каким высокомерным слогом заговорил "снизошедший до ответа" учёный. А ведь речь шла не о каком-нибудь "юсе малом йотированном", во всём своём малом объёме доступном только академической учёности, а о такой всем доступной материи, как поэзия русского народного поэта.