Я хотел бы повторить эту ночь. Теплый ветер ласкал меня, словно это была материнская рука; перед высоким оконцем в темноте шептались высокие же каштаны, доносился легкий аромат с полей, и снова в ночи прорезали тяжело нависшее небо далекие, сверкающие золотыми отблесками зарницы. Слабое далекое погромыхивание раздавалось то в одной, то в другой стороне; странный, едва слышимый звук, словно где-то, очень далеко отсюда, ворочались с боку на бок леса и горы и бормотали во сне тяжелые, усталые несбыточные слова. Я все это видел и слышал, будто был король в своем замке счастья и все это принадлежало мне и существовало лишь для того, чтобы быть при моем глубоком чувстве достойным местом отрады. Все мое существо дышало блаженством и терялось, как любовный стих, устремившийся в своем полете над спящей землей сквозь необъятную ночную даль к далеким светящимся облакам, подхваченный каждым очерченным темным деревом и темной макушкой холмов, словно руками любви. Не было ничего такого, что можно было бы описать словами, но по-прежнему живет во мне как нечто неутраченное, и я мог бы, если бы для этого существовал особый язык, точно описать каждую пробегающую по земле теплую волну, каждый шорох верхушки деревьев в темноте, зигзаги далеких молний и тайный ритм грома.
Нет, я не могу этого описать. Самое прекрасное и интимное, самое дорогое нельзя рассказать словами. Но я хотел бы еще раз пережить ту ночь.
Если бы я уже не попрощался с управляющим Беккером, я бы наверняка отправился к нему на следующее утро. Вместо этого я слонялся по деревне, а потом написал длиннющее письмо Елене. Я сообщил ей, что приду вечером, сделал ей множество предложений, подробно и совершенно серьезно изложил положение моих дел и то, какая меня ждет перспектива после учебы и спросил, как она относится к тому, чтобы я сразу поговорил с ее отцом, или с этим надо еще пока повременить, пока я наверняка не займу то положение, на которое рассчитываю в будущем. Вечером я пошел к ней. Отца опять не было; один из его местных поставщиков вот уже несколько дней занимал его внимание.
Я поцеловал свое бесценное сокровище, потянул ее за собой в комнату и спросил про письмо. Да, она его получила. И что она об этом думает? Она молчала и смотрела на меня умоляющим взглядом, и поскольку я давил на нее, она закрыла мне рукой рот, поцеловала меня в лоб и тихо простонала, но так горестно, что я не знал, как ей помочь. На все мои ласковые расспросы она только качнула головой, мягко и нежно улыбнулась из глубины своей странной печали, обвила меня рукой и снова села рядом, как вчера, молча и покорно. Она крепко прижалась ко мне, положила голову мне на грудь, и я стал медленно целовать ее волосы, лоб, щеки, затылок, не в состоянии о чем-либо думать, пока голова моя не закружилась. Я вскочил.
- Так должен я завтра поговорить с твоим отцом или нет?
- Нет, - сказала она, - пожалуйста, нет.
- Почему? Ты боишься?
Она покачала головой.
- Тогда почему же?
- Ах, оставь, ну пожалуйста, оставь! Не заводи об этом речь. У нас есть еще четверть часа для себя.
И мы опять сидели и любили друг друга, заключив молчаливые объятия, и пока она так прижималась ко мне и при каждой ласке задерживала мою руку и вздрагивала, ее подавленность и тоска перешли и на меня. Я пробовал сопротивляться и уговаривал ее думать обо мне и о нашем счастье.
- Да, да, - кивала она, - лучше не говорить об этом! Нам сейчас так хорошо, мы счастливы.
После этого она несколько раз сильно и молча поцеловала меня, страстно и с жаром, и повисла обессиленно и устало на моей руке. И когда мне пора было уходить, она провела рукой по моим волосам и сказала вполголоса: - Адье, мое сокровище. Завтра не приходи! Вообще больше не приходи, пожалуйста! Разве ты не видишь, что делаешь меня несчастной?
Мое сердце разрывалось от мук, пока я шел домой, полночи я размышлял над ее словами. Почему она не верила мне и не была счастлива? Я вспомнил вдруг, что она сказала мне несколько недель назад: "Мы, женщины, не так свободны, как вы, и надо научиться сносить неизбежное". Что было для нее неизбежным?
Мне необходимо было это знать, и поэтому я послал ей утром записку и ждал ее вечером после окончания работ, когда все рабочие ушли, за сараем с мраморными блоками. Она пришла поздно и очень нервничала.
- Зачем ты пришел? Достаточно. Отец дома.
- Нет, - возразил я, - сначала ты мне скажешь, что у тебя на сердце, все-все, иначе я не уйду.
Елена смотрела на меня спокойно, только была очень бледна, как белые мраморные плиты у ее ног.
- Не мучай меня, - едва прошептала она. - Я не могу тебе сказать, я не хочу говорить об этом. Только одно - уезжай, сегодня или завтра, и забудь все, что было. Я не могу тебе принадлежать.
Ей было зябко; несмотря на теплый июльский вечер, она дрожала от легкого ветерка. Вряд ли я когда-либо ощущал такую душевную боль, как в эти мгновения. Но я не мог так уйти.
- Скажи мне наконец все, - повторил я, - мне надо все знать.
Она посмотрела на меня - и во мне все сжалось от боли. Но мне не оставалось ничего другого.
- Говори, - потребовал я довольно грубо, - иначе я немедленно пойду в дом к твоему отцу.
Она невольно выпрямилась, и была, несмотря на бледность, в этих вечерних сумерках печальна, но необычайно прекрасна. Она заговорила бесстрастно и громче, чем до того.
- Ну так слушай. Я не свободна, и ты не можешь меня получить. Это место занято другим. Этого тебе достаточно?
- Нет, - сказал я, - этого недостаточно. Ты любишь этого другого? Больше, чем меня?
- О, что ты! - воскликнула она с жаром. - Нет-нет, я совсем его не люблю. Но я обещана ему, и с этим ничего не поделаешь.
- Почему нет? Тем более что ты его не любишь!
- Я тогда ничего не знала о тебе. Он понравился мне, любить я его не любила, но он порядочный человек, и я не знала никого другого. Поэтому и сказала "да", и теперь так должно и остаться.
- Вовсе нет, Елена. Ты можешь взять свое слово назад.
- Да, конечно. Но дело тут не в нем, а в отце. Ему я не могу отказать…
- Но позволь мне поговорить с ним…
- Ах ты, младенец! Ты что же, совсем ничего не понимаешь?..
Я посмотрел на нее. Она почти открыто смеялась.
- Я продана, моим отцом и по моему согласию, за деньги. Зимой - свадьба.
Она отвернулась, сделала несколько шагов и снова вернулась.
И сказала:
- Дорогой мой, наберись мужества! Тебе нельзя больше приходить, ты не можешь…
- И все только из-за денег? - Я не мог успокоиться.
Она пожала плечами.
- Разве в этом дело? Мой отец никогда не пойдет на попятную, он так же прочно связан словом, как и я. Ты не знаешь его! Если я подведу его - быть беде. Так что крепись, будь разумен, ты еще ребенок!
И потом ее вдруг как прорвало:
- Пойми и не губи меня!.. Сейчас я еще могу делать что хочу. Но если ты еще раз дотронешься до меня - я не выдержу… Я ни разу не поцелую тебя больше, иначе мы пропадем.
Мгновение было тихо, так тихо, что было слышно, как в доме по комнате ходит взад и вперед отец.
- Сегодня я не могу принять окончательного решения - таков был мой ответ. - Не можешь ли ты сказать мне - кто этот другой?
- Другой? Нет. Лучше тебе этого не знать. О, не начинай, пожалуйста, опять - ради меня!
Она пошла к дому, а я смотрел ей вслед. Я собрался уходить, но забыл об этом, сел на белые холодные мраморные плиты, слушал шум ручья и ничего не воспринимал, кроме скольжения воды - течет и течет, и так без конца. Ощущение было такое, что мимо меня бежит моя жизнь и жизнь Елены, и многие судьбы, без счета, утекают вниз по ущелью, во тьму, равнодушно и бессловесно, как воды. Как воды…
Поздно и смертельно усталый я вернулся домой, заснул и снова встал утром с твердым намерением упаковать чемодан, забыл про это и пошел после завтрака побродить по лесу. Мыслей не возникало в моей голове, они поднимались, как пузыри из омута, лопались, и ничего от них не оставалось, не успев вызреть.
Так, значит, теперь все кончено, думал я время от времени, но это не складывалось в стройную картину, в представление; оставалось лишь, словом, что я мог по этому поводу только вздохнуть или кивнуть головой, ни на каплю не поумневшей.
Лишь во второй половине дня во мне встрепенулась любовь и приключившаяся беда, грозившая меня одолеть. Но и это состояние не стало почвой для вызревания правильных и ясных мыслей, и вместо того, чтобы принудить себя силой выждать нужный момент, я сорвался с места, залег недалеко от мраморной мастерской и стал выжидать, когда господин Лампарт покинет дом, и увидел, как он спустился в долину и зашагал по дороге в деревню.
Тогда я спустился вниз.
Когда я вошел, Елена вскрикнула и посмотрела на меня раненым зверем.
- Ну зачем? - простонала она. - К чему еще раз все сначала?
Я не знал, чувствовал себя посрамленным и еще никогда не казался себе таким несчастным. Я еще держался за ручку двери, не отпускал ее, но все же медленно сделал шаг по направлению к Елене, смотревшей на меня полными страха и страданий глазами.
- Прости, Елена, - сказал я.
Она несколько раз покачала головой, уставилась в пол, потом подняла глаза, все время твердя:
- Ну зачем? О, ты! О Боже!
Ее лицо и даже жесты словно постарели, стали более зрелыми, выразительными, я же казался себе рядом с ней мальчишкой.
- Ну так что? - спросила она наконец и попыталась улыбнуться.
- Скажи мне еще что-нибудь, - попросил я униженно, - чтобы я смог уйти.