Ближе к вечеру Элизабет обычно играла. Мартин садился к окну - в него ветками проникал куст жасмина - и внимал откровениям ее благородного искусства, как вбирала в себя по утрам она его мастерство, увлеченно и благодарно откликаясь на любой мимолетный посыл. Чаще всего она играла собственные композиции, иногда импровизировала. Про нее в кругу Мартина распространяли легенды, будто думает она посредством музыки и знает толк в том, как в три аккорда выразить настроение минуты или души во время беседы. В этой вечерней музыке она порой так упоительно раскрывала душу, в таких певучих и чистых звуках, словно выкладывала ее любимому на ладонь.
В один из таких вечеров случилось, что несколько проплывавших по озеру прогулочных лодок незаметно собрались вокруг поднимающейся из воды каменной стены сада, и кто-то возложил на ступеньки причала перед домом букеты цветов.
Полуденные часы проходили в беспечной болтовне и ласках. Иногда они купались вместе в каменном бассейне под сводчатым куполом или молча мечтали в тени под финиками, а иногда отдыхали на теплом летнем воздухе, без одежды, под густой листвой на коврах, и Мартин не уставал украшать волосы Элизабет и ее сияющее матовым блеском великолепное тело венками из листьев и цветов. Ночью, когда на воде царил полный покой, они, случалось, тихо скользили по озеру в лодке сквозь темно-синюю красоту ночи, молча или едва слышно перешептываясь, оба захваченные немым очарованием необъятной природы.
- Таким вот, как эта ночь, - сказал во время одной из прогулок поэт, - таким, как эта ночь, Элизабет, я представлял себе в юности счастье. Это был мой любимый сон: плыть сквозь темно-синюю красоту дивной теплой летней ночи, смотреть на огни на вершинах гор и звезды на черном небе, рядом с неземной красоты любимой женщиной, рука в руке, касаясь другой рукой темной воды. К этому добавлялись еще честолюбивые грезы: я видел себя в мечтах знаменитым поэтом, кому все завидуют, на вершине жизни и мастерства, преклоняющим голову к груди не менее знаменитой и благородной женщины. И я не верил, что сон моей юности когда-либо сбудется; те возвышенные и несбыточные мечты пришли и стали явью - но только поздно, Элизабет! Почему мы столько лет проходили друг мимо друга, томясь в тоске, что мог бы дать ему тот, другой, и что, возможно, даст и теперь, но только слишком поздно?
- Не говори так! - взмолилась Элизабет. - Совсем не поздно. И почему это должно быть поздно?
- Потому что для меня, моя дорогая, уже пришло время, когда завидуют утраченной юности и томлению тех лет, предпочитая эту зависть благословенному настоящему. Ах, почему я не встретил тебя тогда, во время страстного, томящего ожидания: ночи тогда были совсем другие, чем сейчас, роскошные, темно-синие, полные таинственного огня, и цветы были ярче, и облака воздушнее, мягче, белее! И все же, Элизабет, если б юность моя снова вернулась ко мне - без тебя, - она была бы мне не нужна.
- Меня огорчает, когда ты так говоришь.
- Нет же, любимая! Давай призовем богов, пусть они покровительствуют нашему счастью. В какого бога ты веришь, Элизабет?
- Не шути так жестоко, Мартин! Ты знаешь, что я безбожница, такая же, как и ты.
- Но я верю - в тебя и в себя. И наша вера - из другого времени, мы родились с нею слишком поздно. Пусть те, кто живет сейчас, пропадут вместе со своими богами! Наша гордость и наше одиночество, Элизабет, - это идолы красоты, и мы пронесем ее сквозь это опустошенное время варваров. С нами еще раз погибнут и древний мир, и античные идеалы. Искусство ближайшего будущего прорастет в Берлине, в России, в чреве варварства и из огня художников, штурмом берущих будущее. Если ты когда-нибудь читала хоть одну книгу Толстого или видела современный театр, тогда ты знаешь, как выглядят наши смертельные враги, дурно воспитанные, из рук вон плохо одетые, нечистоплотные и запятнавшие себя всеми ужасными пороками варварства. О-о, если б ты знала, как я устал жить в это время. Стихи я пишу для двух десятков людей, и почти для такого же их числа ты творишь свою музыку, за какую любой другой век увенчал бы тебя славой.
- Сомневаюсь, что ты настолько уж прав, Мартин. Наше время невыразимо бедное, а пропасть между искусством и жизнью, великим и малым - все та же, без изменений. Сократ, суть которого ты так божественно изложил мне тогда, в Афинах, в период их наивысшего расцвета, возможно, в душе был одинок так же, как и кто-то великий сегодня в том городе, где он живет. Тот, в чьей душе идеал бессмертной красоты, всегда недоволен своим временем и своей жизнью. Вспомни о Микеланджело, остававшемся, при всем его величии, во времена величайшего расцвета безгранично одиноким.
- Благодарю тебя, Элизабет! Если случаю будет угодно сохранить мое имя потомкам, ему всегда будет сопутствовать имя моей возлюбленной, моей музы, и нимб сказочной, романтической любви будет сиять вокруг нашей взаимной славы.
Красивая женщина взглянула прекрасными глазами на поэта и спросила:
- Скажи, что ты более любишь во мне - мою красоту или мое искусство?
- Как будто без твоего искусства твоя красота была бы такою же! Но если тебе хочется их разделить, я отвечу: я люблю твою красоту со страстью влюбленного, пламенной страстью, которая вбирает в себя силу момента, но которая, как и всякая страсть, станет добычей времени. Твое же искусство я люблю, как и свое, кровной, обожествляющей любовью, без которой я не могу жить. Но повторяю: то и другое неразделимо. Твоя красота в самой сути своей и со всеми своими чарами и есть твое искусство. По твоему челу сразу скажешь - за ним скрываются мысли, изумительные по чистоте и безупречности стиля, а твои глаза говорят о том, что привыкли видеть картины и образы, даже если их веки опущены, и по твоим рукам сразу скажешь - они привыкли извлекать из струн мельчайшие потрясения души в их тончайших нюансах.
Приближался самый разгар лета. Среди крупных финиковых листьев начали темнеть плоды, изредка выпадали теплые летние дожди. Вицнау и Риги с их зубчатыми железными дорогами запрудили туристы. Озеро в жаркие часы блестело, переливаясь всеми цветами радуги, как если бы на его поверхности плавали масляные пятна.
Время года подбиралось к тем блистательным летним дням полного изобилия, когда к наслаждению уже примешивается тихая боль близкого конца. Поздние вечера на озере, исполненные ленивой, размягчающей красоты, окутывали далекие горы бархатной пахучей синевой, густой и насыщенной красками, как это случается только в августе.
Это было время, когда Мартина то и дело посещало вдохновение. Для его чувств, обращенных ко всему совершенному, полноценному и насыщающему фантазией, это было время короткого и приятного наслаждения. Его взгляд не мог насытиться напоенными жаром сочными и пышными красками, и все его существо, испытывающее легкую сладостную усталость, купалось в нежном, пропитанном солнцем воздухе на берегу озера. В эти дни его любовные отношения с Элизабет стали еще нежнее, мягче и спокойнее, а ее молодая натура не понимала таких форм тихой, деликатной, предупредительной любви, ее тело медленно созревало для плотских страстей, силилось вожделение, жажда горячих ненасытных наслаждений. Она принималась осыпать своего друга неожиданными ласками, пыталась раздразнить и возбудить его бравадой как в повадке, так и в туалетах, и ее музыка вместо строгих классических форм часто предпочитала теперь другие мелодии, источающие тонкий аромат томления или заразительно озорную грациозность соблазна. Мартин, казалось, едва замечал это превращение ее почти аскетической сущности, по-прежнему оставаясь в плену ее чар.
Элизабет терзала непонятная ей самой ненасытность. Ее поздно пробудившаяся и набирающая силу чувственность горела в крови как долго сдерживаемый огонь; часто она с такой жгучей страстью набрасывалась на возлюбленного, что он пугался. Мирные и прекрасные часы чтения, окрашенные благородством классического искусства, становились все короче, утрачивая прохладу и тишину, разговоры вертелись, несмотря на сопротивление Мартина, все бойчее и нетерпеливее, как мотылек, летящий на огонь, вокруг узкой темы любовных утех. Несколько раз во время таких диалогов оба одновременно сбрасывали вуаль галантной беседы со своих слов и неожиданно замолкали после дерзких и приземленных речей. Женщина разражалась далее смехом, а поэт пугался, внезапно охваченный горьким чувством, как тот, кто первым видит признаки упадка в прекрасном и ухоженном доме. Он ясно ощущал, что высшая точка его любви уже пройдена; смех этой вульгарной женщины он находил диким и разнузданным, иногда некрасивым, даже пошлым, но буйная ее страсть захватывала и его, и он несся по мутным волнам этой похотливой любви, краем сознания понимая, что должен испить эту перехлестывающую через край страсть до последнего крика ее истерзанной плоти и полного своего отчаяния.