Владимир Одоевский - Княжна Мими стр 8.

Впрочем, будем справедливы: молодой человек имел благородную, пылкую и добрую душу: но чего не задавило преступное воспитание гнилого и раздушенного века! Радуйтесь, люди расчета, сомнения и существенной пользы! радуйтесь, защитники насмешливого неверия во все святое! расплылись ваши мысли, все затопили, и просвещение и невежество. Где встанет солнце, которое должно высушить это болото и обратить его в плодоносную почву?

В комнате, обвешанной парижскими литографиями и азиатскими кинжалами, на вогнутых креслах, затянутый в узком архалухе, лежал молодой барон, то посматривая на часы, то перевертывая листки французского водевиля.

Человек подал записку.

- От кого?

- От маркизы де Креки.

- От тетушки!

Записка была следующего содержания:

"Заезжай ко мне сегодня после обеда, мой милый. Да не забудь, по обыкновению; у меня до тебя есть дело, и очень важное".

- Ну, уж верно, - проворчал про себя молодой человек, - тетушка изобрела еще какую‑нибудь кузину, которую надобно выводить на паркет! Уж эти мне кузины! И откуда они берутся? Скажи тетушке, - сказал он громко, - что очень хорошо, - буду. Одеваться.

Когда молодой барон Дауерталь явился к маркизе, она оставила свои большие вязальные спицы, взяла его за руку и с таинственным видом через ряд комнат, отличавшихся характеристическим безвкусием, повела к себе в кабинет и посадила на маленький диван, окруженный горшками с геранием, бальзамином, мятою и фамильными портретами. Воздух был напитан одеколоном и спермацетом.

- Скажите, тетушка, - спросил ее молодой человек, - что все это значит? Уж не женить ли вы меня хотите?

- Пока еще нет, моя душа! Но шутки в сторону: я должна с тобою говорить очень и очень серьезно. Скажи мне, сделай милость, что у тебя за друг такой - Границкий, что ли, он? как его?..

- Да, Границкий! Прекрасный молодой человек, хорошей фамилии…

- Я никогда об ней не слыхала. Скажи мне, отчего такая связь между вами?

- В одном местечке, в Италии, измученный, голодный, полубольной, я не нашел комнаты в трактире: он поделился со мною своею; я занемог: он ухаживал за мною целую неделю, ссудил меня деньгами, я взял с него слово, приезжая в Петербург, останавливаться у меня: вот начало нашего знакомства… Но что значат все ваши вопросы, тетушка?

- Послушай, мой милый! Все это очень хорошо; я очень понимаю, что какой‑нибудь Границкий был рад оказать услугу барону Дауерталю.

- Тетушка, вы говорите о моем истинном приятеле! - прервал ее молодой человек с неудовольствием.

- Все это очень хорошо, мой милый! Я не осуждаю твоего истинного приятеля, - его поступок с тобою делает ему много чести. Но позволь мне тебе сказать откровенно: ты молодой человек, едва вступаешь в свет; тебе надобно быть осторожным в выборе знакомства. Нынче молодые люди так развращены…

- Я думаю, тетушка, ни больше ни меньше, как всегда…

- Ничего не бывало! Тогда по крайней мере было больше почтения к родственникам; родственные связи, не как теперь, - они были теснее…

- И даже иногда слишком тесны, любезная тетушка, не правда ли?

- Не правда! Да дело не о том. Позволь мне тебе заметить, что ты в этом случае, о котором мы говорим, поступил очень ветрено: встретился и связался с человеком, которого никто не знает. Служит ли он по крайней мере где‑нибудь?

- Нет.

- Ну, скажи же сам после этого, что он за человек! Даже не служит! Уж верно потому, что его не принимают в службу.

- Вы ошибаетесь, тетушка. Он не служит, потому что у него мать италиянка, и все его имение в Италии: он не может ее оставить, именно по причине родственных связей…

- Зачем же он здесь?

- По делам своего отца. Но скажите, Бога ради, к чему ведут все эти вопросы?

- Одним словом, мой милый, мне очень неприятна твоя дружба с этим человеком, и ты мне сделаешь большое одолжение, если… если выживешь его из дома.

- Помилуйте, тетушка! Вы знаете, что я во всем вам беспрекословно повинуюсь; но войдите в мое положение: с какой стати я вдруг переменюсь к человеку, которому столько обязан, и ни с того ни с сего выгоню его из дому? Воля ваша, я не могу решиться на такую неблагодарность.

- Все это вздор, мой милый! романические идеи, больше ничего! Есть манера, и очень вежливая, показать ему, что он тебе в тягость.

- Разумеется, тетушка, что это очень легко сделать; но я повторяю вам, что я не могу взять на мою совесть такую гнусную неблагодарность. Воля ваша, не могу, никак не могу…

- Послушай же! - отвечала маркиза после некоторого молчания, - ты знаешь все, чем ты обязан твоему брату…

- Тетушка!

- Не перерывай меня. Ты знаешь, что по смерти твоего отца он мог воспользоваться всем твоим имением; он не сделал этого, он взял тебя по третьему году на свои руки, воспитал тебя, привел все запущенные дела в порядок; когда ты взрос, записал тебя в службу, честно поделился с тобою имением; словом, ты ему обязан всем, чем ты дышишь…

- Тетушка, что вы хотите сказать?

- Слушай. Ты уже не ребенок и малый не глупый, но вынуждаешь меня сказать тебе то, чего бы я не хотела.

- Что такое, тетушка?

- Послушай! Дай мне прежде слово не делать никаких глупостей, а поступить, как следует благоразумному человеку.

- Бога ради, договорите, тетушка!

- Я в тебе уверена и потому спрашиваю тебя, не заметил ли ты чего‑нибудь между баронессою и твоим Границким?

- Баронессою! Что это значит?..

- Твой Границкий с ней в интриге…

- Границкий?.. Быть не может!

- Я тебя не стану обманывать. Это верно: твой брат обесчещен, его седые волосы поруганы.

- Но надобны доказательства…

- Какие тебе доказательства? Ко мне уж об этом пишут из Лифляндии. Все жалеют о твоем брате и удивляются, как ты можешь помогать его обманывать.

- Я? его обманывать? Это клевета, тетушка, сущая клевета. Кто осмелился к вам написать это?

Этого я тебе не скажу; но оставлю тебе только рассудить, можно ли Границкому оставаться у тебя в доме. Твой долг тебя обязывает, пока эта связь не сделалась еще слишком гласною, стараться учтивым образом заставить его выехать из твоего дома, а если можно, и из России. Ты понимаешь, что это должно сделать без шума; найти какой‑нибудь предлог…

- Будьте уверены, что все будет исполнено, тетушка. Благодарю вас за известие. Мои брат стар, слаб; это мое дело, мой долг… Прощайте…

- Постой, постой! не горячись! Тут не надобно никакой горячности, а хладнокровие: ты мне обещаешь, что ты не сделаешь никакой глупости, а поступишь, как следует благоразумному человеку, не мальчику?

- О, будьте спокойны, тетушка! Я все улажу как нельзя лучше. Прощайте.

- Не забудь, что тебе надобно поступить в этом случае очень осторожно! - кричала ему вслед маркиза. - Говори с Границким тихо, не горячись. Заведи речь стороною, обиняками… Понимаешь?

- Будьте спокойны, будьте спокойны, тетушка! - отвечал барон, убегая.

Кровь била ключом в голове молодого человека.

V
Будущее

… l'avenir n'est a personne Sire, l'avenir est a Dieu

Victor Hugo.

Во время этой сцены происходила другая.

Во внутренности огромного дома, позади блестящего магазина, находилась небольшая комната с одним окошком на двор, завешенным сторою. По виду комнаты трудно было отгадать, кому она принадлежала: простые штукатурные стены, низкий потолок, несколько старых стульев и огромное зеркало, в алькове богатый диван со всеми затеями роскоши, низкие кресла с выгнутою спинкою, - все это как‑то спорило между собою. Одна дверь комнаты, через глухой коридор, соединяла ее с магазином; другая выходила на противоположную улицу.

По комнате ходил скорыми шагами молодой человек и часто останавливался, то посередине, то у дверей, и тщательно прислушивался. То был Границкий.

Вдруг послышался шорох, дверь отворилась, и прекрасная женщина, прекрасно одетая, бросилась в его объятия. То была графиня Лидия Рифейская.

- Знаешь ли, Габриель, - сказала она ему поспешно, - что здесь мы с тобою видимся в последний раз?

- В последний раз? - вскричал молодой человек, - но постой! что с тобою? ты так бледна?

- Ничего! Я немножко озябла. Спеша к тебе, я забыла надеть ботинки. Коридор такой холодный… Это ничего!

- Как ты неосторожна! Здоровьем пренебрегать не надо…

Молодой человек подвинул кресла к камину, посадил на них прекрасную женщину, разул ее и старался согреть прелестные ножки своим дыханием.

- О, перестань, Габриель! Минуты дороги; я насилу могла вырваться из дома; я пришла к тебе с важною новостью. У моего мужа второй удар и, - страшно выговорить, - доктора мне сказали, что мужу не пережить его: у него отнялся язык, лицо перекосилось, он страшен! бедный, не может выговорить ни слова!.. Едва поднимает руку! Ты не можешь поверить, как он мне жалок.

И графиня закрыла лицо свое рукою. Между тем Габриель целовал ее холодные, как будто из белого мрамора выточенные ножки и прижимал их к горячим щекам своим.

- Лидия, - говорил он, - Лидия! ты будешь свободна…