Грациозная фигура девушки, одинокость у гроба, молодость, искренняя и тихая скорбь, ласки, расточаемые ею покойнице, подавляемые рыдания - всё это обратило внимание присутствующих на девушку. Как при пышных похоронах жалеешь о покойнике, мало думая о провожающих его, которым он, верно, оставил хорошее утешение, так точно при виде бедных похорон вдвое больнее сжимается сердце за сопровождающих гроб.
Девушка, казалось, забыла всё и всех; она спешила ласкать покойницу, поминутно целуя ее оледенелые руки и лицо, обливая их слезами. Федор Андреич, внеся гроб в церковь, невольно сделался как бы участником в бедных похоронах. К нему обращались с вопросами, и так как спутница девушки исчезла, то ему пришлось сделать некоторые распоряжения.
Началось отпевание; плач, крики огласили церковь, и, после продолжительного прощания, покойников поочередно понесли из церкви с плачем и унылым пением.
Девушка еще в начале панихиды страшно побледнела и впала в какое-то остолбенение. Церковь опустела, пение слышалось еще, но становилось всё тише и тише, наконец совершенно замолкло. Девушка пошатнулась и упала без чувств у гроба.
Федор Андреич уже был в дверях, чтоб идти за богатым гробом, как одна из нищих, стоявших у дверей, дернув его за рукав, сказала:
- Глянь-ка, барин, твоя, что ль, упала?
Федор Андреич, воображая, что нищая просит милостыню, проговорил:
- Бог подаст!
- Да о девушке тебе говорю, ты, кажись, гроб внес, так с ней что-то приключилось.
Федору Андреичу страшно надоели его приключения; он остановился на паперти и смотрел на удаляющиеся богатые похороны, в раздумье - идти ли вперед или назад.
- Посторонитесь! эй, вы! - раздался резкий голос позади него.
То был церковный служитель, пробивавшийся в дверях между нищими; на его руках лежала без чувств девушка.
Федор Андреич подошел к ней. Служитель спросил его:
- Не из ваших ли?
- Нет! - отвечал он, глядя, как служитель своими грубыми руками поддерживал маленькую бледную головку девушки и вопросительно осматривался, куда бы ее положить. Крякнув, он опустил ее на камень, махнул рукой и встал с коленей.
- Куда же ты? - сердито спросил Федор Андреич.
- Мне некогда, - отвечал служитель и пошел.
Федор Андреич глядел на девушку нерешительно. Нищие, как вороны, сбегались к несчастной.
- Кажись, она богу душу отдала! Смотри-ка, Кондратьевна, точь-в-точь алебастровая! - воскликнула одна из нищих.
Кондратьевна была одета в черный коленкоровый салоп и повязана черной косынкой; она с убийственной холодностью нагнулась к лицу девушки и будто с сожалением смотрела на нее, и между тем жилистая рука старухи скользнула в карман платья девушки.
Хромой нищий, мальчишка, запыхавшись, подскочил тоже к толпе, стуча своим костылем, и крикнул:
- Небывалая покойница - пешком сюда пришла! А зачем платок тащишь! - прибавил он.
- Ай-ай! - раздалось в толпе нищих.
Кондратьевна стала браниться с хромым, который замахнулся было на нее костылем и задел за девушку.
Федор Андреич кинулся к толпе, грозным голосом разогнал нищих. Одна Кондратьевна замешкалась, заботливо прикрывая украденным платком лицо девушки.
Федор Андреич оттолкнул Кондратьевну, сбросив платок с лица девушки, и, сев подле нее, приложил руку к ее сердцу; потом он торопливо приказал принести воды и уксусу, обещая заплатить. Когда было окроплено водой лицо девушки и смочена уксусом ее голова, она медленно открыла глаза, тяжело вздохнула и, невнятно прошептав: "Мне спать хочется", опять закрыла глаза.
Тихое дыхание, детское выражение лица девушки возбудили сильное сострадание в Федоре Андреиче: он, не шевелясь, просидел с полчаса над нею.
Явилась Матренушка, но не освободила Федора Андреича. Поохав над девушкой, она побежала в церковь, чтоб нести гроб к могиле. Когда его понесли из дверей при громких рыданиях Матренушки, девушка вздрогнула, быстро открыла глаза и, дико вскрикнув, рванулась к гробу. Федор Андреич удержал ее, боясь, чтоб она не помешала нести гроб. Но силы девушки так были истощены, что она не могла встать с колен и, оставаясь в этом положении, горько зарыдала. На холодном лице Федора Андреича явилось сострадание; он с нежностью уговаривал девушку, которая в отчаянии ничего не видела и, прильнув к нему на грудь, продолжала рыдать. Она рыдала горько и долго, так что грудь заныла у Федора Андреича. Наконец рыдания стали тише и тише и понемногу совсем замолкли. Девушка впала в забытье.
Федору Андреичу в первый раз в жизни пришлось быть в таком положении. Слезы и рыдания потрясли его так сильно, что он принял живое участие в девушке и терпеливо ждал возвращения Матренушки.
Матренушка явилась с кладбища и, всхлипывая, упрашивала Федора Андреича покушать кутьи, которую она держала в стакане.
- Ну что плакать-то! отвези-ка скорее свою барышню домой да уложи в постель, - наставительно сказал Федор Андреич и, взяв девушку на руки, понес к своей карете.
- Ах, батюшка, что ты делаешь! - в испуге вскрикнула Матренушка и заслонила ему дорогу.
- Что ты, с ума сошла? пусти! - сказал Федор Андреич.
- Как можно, батюшка! какая карета? Ишь, что у меня осталось, а дома и гроша нет.
И Матренушка, развязав узел носового платка с медными деньгами, стала считать их.
- Садись, дура! - сердито заметил Федор Андреич. - Тебя не заставят платить.
- Ах, родной ты, бог тебя наградит, - кланяясь низко, захныкала Матренушка.
Федор Андреич бережно положил в карету девушку, которая по временам медленно открывала глаза, чтоб тотчас снова закрыть их.
Матренушка с гордостью раздавала свои гроши нищим, приговаривая: "Молитесь за рабу божию Евдокию".
- Садись скорее! - крикнул Федор Андреич, выходя из кареты.
Матренушка раза два споткнулась, наконец влезла в карету, говоря:
- Это ничего, батюшка: устала маленько моя барышня.
- Какое устала! она просто больна.
- Да как и не заболеть, прости господи! ведь уж как возились-то с покойницей. Денно и нощно сидели у ее кровати. Да как и умерла уж, всю обмыла, да сама еще, никак, и читала над ней.
- Что она, дочь, что ли, покойницы? - спросил Федор Андреич, глядя, как Матренушка укладывала головку девушки на свой салоп.
- Нет, внучка! - отвечала Матренушка.
Взяв в зубы гребень, выпавший из головы девушки, и завертывая как попало густые волосы своей барышни, она в то же время продолжала:
- Да, кажись, очень дальная; но по чувствам не уступит и сродной. Нечего греха таить, заплатила покойнице сиротка за ее хлеб-соль.
- Так у ней даже никого родных нет? - спросил Федор Андреич.
- Ни души, опричь при смерти больного старика, сожителя хозяйки-покойницы.
- Кто они такие? Кажется, очень бедные?
- И не приведи господи! иной день… да что тут рассказывать: чай, подивились, какие похороны-то!
Федор Андреич, спохватившись, что задерживает больную, захлопнул дверцы и крикнул кучеру ехать; а сам пошел пешком.
Так как экипажей было много, то карета не скоро выбралась на простор; когда она догнала Федора Андреича, задумчиво шедшего, Матренушка высунулась и закричала ему:
- Спасибо тебе за сироту!
Но за шумом экипажей Федор Андреич не расслышал слов Матренушки; он подумал, что девушке хуже, приказал кучеру остановиться и, подойдя к окну, спросил:
- Что с ней?
- Да ничего, батюшка, кажется, опочивает.
- Так зачем же ты кричала? - с сердцем спросил Федор Андреич и привстал на подножку, чтоб посмотреть на больную. Сострадание ли выразилось на холодном лице Федора Андреича, или так просто вздумалось Матренушке, только она умоляющим голосом сказала:
- Батюшка… родной, не оставь сироту!
- Да что я могу сделать, глупая! - отвечал Федор Андреич.
- Да помоги ты хоть нам старика-то в больницу отвезти. А то она, сердечная, изведется с горестей.
- Да как его фамилия?
- Самсонов, батюшка, Яков Петрович Самсонов!
- Так, значит, хоронили Авдотью Степановну? - поспешно спросил Федор Андреич и в волнении схватился за ручку кареты.
- Ах, господи, так она вам знакома! - радостно воскликнула Матренушка.
Через две минуты Федор Андреич сидел в карете и расспрашивал Матренушку о господах, в особенности о старичке.
Дорогой девушка очнулась и очень удивилась, увидав себя в карете и в сопровождении незнакомого лица.
- Ишь мы, по-господски теперь с похорон едем! - с гордостью заметила Матренушка, и, указывая на Федора Андреича, она продолжала: - Вот они изволили знать вашу бабушку.
- Вы ее знаете? - радостно спросила девушка, обратись к Федору Андреичу, и заплакала, прошептав: - Она умерла!
- Перестаньте плакать, успокойтесь, вы можете захворать, а на ваших руках есть еще больной, - сказал Федор Андреич.
Девушка поспешно вытерла слезы и, принужденно улыбнувшись, сказала:
- Разумеется, глупо! Я не буду больше плакать. А вы знаете дедушку?
- Как же! Но вы, вы меня помните? - спросил Федор Андреич.
Девушка устремила на него свои выразительные глаза и закачала головой.
- Я вас видел очень маленькой; вы так изменились, выросли, - я бы ни за что вас не узнал.
Девушка продолжала глядеть на него и как бы отыскивала в недалеком своем прошедшем время, когда знавала его.
- Ну, не говорил ли вам дедушка иногда о родственнике своем, Федоре Андр…
- Ах боже мой! так это вы! - пугливо воскликнула девушка, и ее лицо покрылось краской, а в глазах блестнул гнев; она тихо продолжала: - К вам дедушка писал три письма, даже я…
- На то была причина, что я ничего не писал вам. Меня не было в деревне.