- Гордо так ходишь, озираешься. Балакают, бывают пьяные богом, ну а мы так пьяные боем. Конница налетает вовсю, спасаясь от главного удара пехоты, углом идет бой. Удар боя направлен в одну сторону. На иноходце летишь, жупан кровью, кажется, горит, в руке шашка, пальба по врагу, пыль, о-о, а-а-а! - рев стоит, и хлопцы с красным и лентами в пыли несутся. Режут, бьют все, что по дороге. У, страшно говорить! Эх, милое дело! Да, я уже не тот, много видел, гадам мстил. Честно скажу: не жалел.
- Да ну же? Да ты истинный русский воин! Сирот опора! Он сидел грустный, опустившийся, развалясь.
- Ого-го, милейший! Наверное, сидел в обозе или в тылу сеном торговал, а сюда приехал и доказывает и нос выше держит, знаем! - загорячились мальчики, споря о чем-то и доказывая.
- Ну, не верьте, если не хотите, ну, не хотите - не верьте. Знал сербов - удивительно чистые души, и все черноокие. Ну и гуцулы хороши, с павлиньим пером на соломенной шляпе, дерутся до последнего.
Изучавшие со всех сторон шашку хлопцы вдруг радостно захохотали.
- Ну вот… Что вы хлопцы? О чем гремите?
- Хо-хо-хо! Вот так шашка! Ну и шашка! Даже кровь на ней есть… И такая чистенькая, молоденькая, точно барышня, - новенькая кровь! Он ходит и головы срубает, а потом присядет к окну, сгорбится, как кузнечик, и малиновой краской шашку выводит. И кровь в лавке покупает или дарят возлюбленные.
- А что, разве я вру? Докажи, что я вру?
- Кровь ржавеет, а здесь новенькие красные пятна, еще свежие.
- Какая дуська, какая дуська! Шашку раскрашивает! - торопливой скороговоркой заговорили сестры.
- Вот не думали! Ты подумай только: шашку раскрашивать! Это надо! Дай я обниму тебя. - Она встала и, тучная, толстая, но страстная - протянула к нему руки старой многолюбицы.
- Ну нет, спасибо.
- Раз, только раз, ну, дусенька, раз!
- Поцелуй на расстоянии - тогда согласен. - Он тихо смеялся и закрывался руками, прятался под стол от по-прежнему протянутых рук.
- Ну, дуся, - разок, только разок!
- Да нет же, - на расстоянии, ради бога! - прятался он.
- Ну, как хочешь, ну, не хочешь, не надо. А все же дуся! Дуся и дуся! - Она вынула иголку и нитку.
- А расстрел так: подходишь и - бац! Прямо в лоб стреляешь - валишь! Оно скверно бывает, когда выстрелишь в лоб, а людына все-таки как столбец стоит, ни с места, и только кровью глаза запачканы. Что ж! Выстрелишь второй раз по кровавому лбу.
- Какой врун! Какой лгун! Боже, какой лгун! Покажи свои глаза окаянные, - разгорячились сестры, - свои томные, голубые очи - мужчины, великолепного красавца и убийцы!
- Хо-хо-хо! Вот так шашка! Это он подводит себе совесть, подведенная ты душа! Вояка ты, вояка! Там была дивка; я замахнулся - она как завизжит! Смотрю - красная кровь!.. Я думал взаправду кровь, даже испугался сам, смотрю-смотрю, а там на железе красная краска, еще пальцем растерта и отпечаток двух пальцев… Вот миляга! Сидел у окна сгорбившись, трудился, наводил.
- Хо-хо-хо! Миляга - намазал шашку и всем рассказывает, что это кровь, хочет быть страшнее!
Третья сестра. Кузнечик! Обожаемый, тебя обажаю! Красить шашку, ну подумайте только!
Она была восторженным существом.
Вторая. Дружок, я тебя не узнаю, еще сегодня храбрый воин, и вдруг - паяц!
Хлопец. Тоже - художник на шашке! Знаем вашего брата: продувная братия.
- А что? Я учился живописи не закрашивать же мнегубы? Я ведь не женщина!
- Они у вас бледные, как земля, а теперь горят как огонь.
- Ну, а мы целуемся шашками. Цокаемся. Ловкие, сердитые поцелуи на морозе. Я не скрываю, что это краска, а не кровь!
- Дружок, а про расстрелы - может быть, тоже живопись на лезвии молчания? - Она наклонилась к нему и, обняв его голову руками, захохотала. - Так вот ты кто? Трудится, как художник, на лезвии шашки головки золотоволосые выводит. Ах, ты, миляга, миляга! Сердечная душа.
- Воображаете ночную темноту, и два всадника целуются шашками?.. Ночь молчит. Какая дуся! Какая дуся! Кругом трава выше человека…
- Не верите, как хотите! Это в порядке вещей: вы, женщины, красите себе губы, а я свою шашку, что тут неестественного? Ну, довольно!
Он туго затянул голову, платком и надел череп, поддерживая рукой. Его дикие скачки слепого во все стороны разогнали всех и заставили жаться в угол. Страшные жмурки! Высокая дикая тень, размахивая руками и с бледным черепом, металась по крыльцу и вдруг разразилась неожиданным крепким гопаком, так что тряслись половицы. Он сбросил жупан на землю и был страшен, в голубой шелковой рубашке, дико расставляя ноги, размахивая костлявыми руками.
Этим воспользовались братья и, будучи дюжими ребятами, схватив за ноги и за руки, немедля вынесли воина в сад. Волны мужского хохота доносились оттуда. "Охо-хо-хо!" - задыхался один. "Ох-ох-ох!" - задыхался от смеха другой. Все тонули в сумерках. "Кузнечик, кузнечик, - неслось оттуда, - настоящий кузнечик!"
Они принесли мертвого кузнечика за ноги и за руки на крыльцо.
- Ну, будет! Довольно. Будет. Уеду в Галицию! Там нявки есть: спереди белогрудые женщины, как простые смертные, а сзади кожи нет, и все потроха видны, красное мясо. Точно часы без крышки. Страшная русалка, и тоже глаза подведены. Ух, ее лешие не любят. Ловят - и прямо в огонь.
<Третья сестра.> Ну, кушайте, вот лапша, молоко и все. Знаете, когда суровый воин ест, он удивительно походит на кузнечика, в особенности рот - твердый, тонкий, узкий, и жадные большие глаза. Ну, совсем, совсем живой кузнечик, так взяла бы - и на булавку. Хо-хо-хо! - на булавку.
- Кузнечик так кузнечик! А вареники добрые. Как надо вареники! С вишней, молодуха? У художников глаза зоркие, как у голодных. Добрые вареники, белые, жирные, как молодые поросята! Я уж десяток послал себе в рот.
- Вот бы взять такого поросенка и шлепнуть по губам, чтоб замолчал, а то трещит, не зная что!
- Какой невежда, какой наглец, уходи из-за стола! - вспылила сестра.
- Тпру, голубушка, стой, уходи сама, если <не> по душе.
- Нет, подумайте, какой невежда: гостя и так называть. Как ты смеешь! Мальчишка, нахал, щенок, уходи из-за стола!
- Вот и гости! На войне - едешь грозой гадов, шашка над головой, полполка под твоим началом, <иноходец> почетный, белый конь, а в гостях хлопцы за ноги выносят в сад и голодным кузнечиком зовут. Где же все величие? Бедная моя слава!.. А дюжие хлопцы! Приезжайте, возьму к себе.
- Ну что, как? - загадочно и коварно спросила старшая сестра.
Первая. Душка! Милый!
Вторая. Божественный, обожаемый!
Первая. Как я его люблю!
Вторая. Как я его люблю!
- Идем чай пить!
- Ну, братья и сестрицы, что вам рассказать? Вы меня варениками, а я рассказами. Товарообмен. Ну, вот, взяли город. Много их там. А ну-ка, песню к горячему самовару.
Грянули песню.
- Город взят. Начинается расстрел гадов. Я пощады не давал.
- Ого-го! Так, верно, и ходит, и отрубает головы по дороге.
- А что, вы думаете, сробею! Мало вы знаете меня, судари мои! Откуда у меня серебряное оружие?
Старший брат. Докажи! Он по речке, наверно, ходил - как увидит лягушку, так голову и отрубит - вот и говорит, что рубил гадов. Ужа увидит, тоже загубит малиновой шашкой. Таких гадов зарубано, что только речка плакала. Ходил и думал, что это люди.
Старшая сестра. Так как же? Таких гадов загубил или нет? Отвечайте же! Боже, какой глупый!
- Ну, опять попал в бабью неволю. Начинается бабья власть.
Третья сестра. Ты - истинный друг!
- Едешь на иноходце, кругом хлопцы спивают: "Ох, яблочко малосольное, ох вы, девушки малохольные!" - да так грустно, что за сердце возьмет. Ленты развеваются. Кругом дивчины, да еще якие, черноокие, живая сказка в плахте, и пищат: "Який червовый жупан. Да какой красивенький! Ой, мамонька, якой красивый!" Имел успех. Не пользовались. Едешь себе и свищешь.
- "Он, я страдала… - загремели из сада голоса заглядевшихся девушек с лопатами па плечах. - Уж и застрадала! Увидала и застрадала!"
- Есть у меня черкеска, оружие. Для воина все есть.
- Ну, так как же, правда, что ты 90 гадов убил?
- Девяносто не девяносто, а за тридцать ручаюсь.
- И не жалко?
- А меня жалели? Это было в Чернигове: мы сидели в остроге и ждали смерти. Брат налетел с четниками, ворвался в город на броневике, разбил острог, взял меня. Спаслись… Все видал. Сам будешь такой. Душа подрастет. Вы ребята, а души младенцев! Чи я баба, чтобы жалеть? Вы, бабы, льете слезы, мы льем кровь - каждому свое. Люди душат друг друга за горло - кто скорее? Не ты - так тебя. Ну вот. Одежды мало, ее нужно беречь, одежду снимаем, оставляем в белье. Приходят в опилках, сене, где кого поймали: в стогу, копнах, в подполье. Раз было - привели пять заложников, поставили босыми, в белье, выстрелили, один убежал. Считаем - все лежат, - одного нет. В лес ведут красные следы от раны. Ну, раны - все равно подохнет в лесу. Пес с ним! Туда ему и дорога. Через двое суток приходит в избу: течет кровь, в белье, босой, хохочет и говорит: "Я таки убежал. Расстреляйте меня! Только сейчас", Ну, я не неволю.
- Ну, так как же, отвечай: было дело или нет? А то выпорю…