- Ах, замолчите об этом, прошу вас!
Вельчанинов встал и опять зашагал по комнате.
Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но Вельчанинов крикнул: "Сидите, сидите!" - и тот тотчас же послушно опустился в кресла.
- А как, однако же, вы переменились! - заговорил опять Вельчанинов, вдруг останавливаясь перед ним - точно как бы внезапно пораженный этой мыслию. - Ужасно переменились! Чрезвычайно! Совсем другой человек!
- Не мудрено-с: девять лет-с.
- Нет-нет-нет, не в годах дело! вы наружностию еще не бог знает как изменились; вы другим изменились!
- Тоже, может быть, девять лет-с.
- Или с марта месяца!
- Хе-хе, - лукаво усмехнулся Павел Павлович, - у вас игривая мысль какая-то… Но, если осмелюсь, - в чем же собственно изменение-то?
- Да чего тут! Прежде был такой солидный и приличный Павел Павлович, такой умник Павел Павлович, а теперь - совсем vaurien Павел Павлович!
Он был в той степени раздражения, в которой самые выдержанные люди начинают иногда говорить лишнее.
- Vaurien! вы находите? И уж больше не умник? Не умник? - с наслаждением хихикал Павел Павлович.
- Какой черт умник! Теперь, пожалуй, и совсем умный.
"Я нагл, а эта каналья еще наглее! И… и какая у него цель?" - всё думал Вельчанинов.
- Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! - заволновался вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах. - Да ведь нам что? Ведь не в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы - два бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и, так сказать, в полнейшей искренности сошлись и вспоминаем обоюдно ту драгоценную связь, в которой покойница составляла такое драгоценнейшее звено нашей дружбы!
И он как бы до того увлекся восторгом своих чувств, что склонил опять, по-давешнему, голову, лицо же закрыл теперь шляпой. Вельчанинов с отвращением и с беспокойством приглядывался.
"А что, если это просто шут? - мелькнуло в его голове. - Но н-нет, н-нет! кажется, он не пьян, - впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да хотя бы и пьян, - всё на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется этой каналье?"
- Помните, помните, - выкрикивал Павел Павлович, помаленьку отнимая шляпу и как бы всё сильнее и сильнее увлекаясь воспоминаниями, - помните ли вы наши загородные поездки, наши вечера и вечеринки с танцами и невинными играми у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича? А наши вечерние чтения втроем? А наше первое с вами знакомство, когда вы вошли ко мне утром, для справок по вашему делу, и стали даже кричать-с, и вдруг вышла Наталья Васильевна, и через десять минут вы уже стали нашим искреннейшим другом дома ровно на целый год-с - точь-в-точь как в "Провинциалке", пиесе господина Тургенева…
Вельчанинов медленно прохаживался, смотрел в землю, слушал с нетерпением и отвращением, но - сильно слушал.
- Мне и в голову не приходила "Провинциалка", - перебил он, несколько теряясь, - и никогда вы прежде не говорили таким пискливым голосом и таким… не своим слогом. К чему это?
- Я действительно прежде больше молчал-с, то есть был молчаливее-с, - поспешно подхватил Павел Павлович, - вы знаете, я прежде больше любил слушать, когда заговаривала покойница. Вы помните, как она разговаривала, с каким остроумием-с… А насчет "Провинциалки" и собственно насчет Ступендьева, - то вы и тут правы, потому что мы это сами потом, с бесценной покойницей в иные тихие минуты вспоминая о вас-с, когда вы уже уехали, - приравнивали к этой театральной пиесе нашу первую встречу… потому что ведь и в самом деле было похоже-с. А собственно уж насчет Ступендьева…
- Какого это Ступендьева, черт возьми! - закричал Вельчанинов и даже топнул ногой, совершенно уже смутившись при слове "Ступендьев", по поводу некоторого беспокойного воспоминания, замелькавшего в нем при этом слове.
- А Ступендьев - это роль-с, театральная роль, роль мужа в пиесе "Провинциалка", - пропищал сладчайшим голоском Павел Павлович, - но это уже относится к другому разряду дорогих и прекрасных наших воспоминаний, уже после вашего отъезда, когда Степан Михайлович Багаутов подарил нас своею дружбою, совершенно как вы-с, и уже на целых пять лет.
- Багаутов? Что такое? Какой Багаутов? - как вкопанный остановился вдруг Вельчанинов.
- Багаутов, Степан Михайлович, подаривший нас своею дружбою ровно через год после вас и… подобно вам-с.
- Ах, боже мой, ведь я же это знаю! - вскрикнул Вельчанинов, сообразив наконец. - Багаутов! да ведь он же служил у вас…
- Служил, служил! при губернаторе! Из Петербурга, самого высшего общества изящнейший молодой человек! - в решительном восторге выкрикивал Павел Павлович.
- Да-да-да! Что ж я! ведь и он тоже…
- И он тоже, и он тоже! - в том же восторге вторил Павел Павлович, подхватив неосторожное словцо хозяина, - и он тоже! И вот тут-то мы и играли "Провинциалку", на домашнем театре, у его превосходительства гостеприимнейшего Семена Семеновича, - Степан Михайлович - графа, я - мужа, а покойница - провинциалку, - но только у меня отняли роль мужа по настоянию покойницы, так что я и не играл мужа, будто бы по неспособности-с…
- Да какой черт вы Ступендьев! Вы прежде всего Павел Павлович Трусоцкий, а не Ступендьев! - грубо, не церемонясь и чуть не дрожа от раздражения, проговорил Вельчанинов. - Только позвольте: этот Багаутов здесь, в Петербурге; я сам его видел, весной видел! Что ж вы к нему-то тоже не идете?
- Каждый божий день захожу, вот уже три недели-с. Не принимают! Болен, не может принять! И представьте, из первейших источников узнал, что ведь и вправду чрезвычайно опасно болен! Этакой-то шестилетний друг! Ах, Алексей Иванович, говорю же вам и повторяю, что в таком настроении иногда провалиться сквозь землю желаешь, даже взаправду-с; а в другую минуту так бы, кажется, взял да и обнял, и именно кого-нибудь вот из прежних-то этих, так сказать, очевидцев и соучастников, и единственно для того только, чтоб заплакать, то есть совершенно больше ни для чего, как чтоб только заплакать!..
- Ну, однако же, довольно с вас на сегодня, ведь так? - резко проговорил Вельчанинов.
- Слишком, слишком довольно! - тотчас же поднялся с места Павел Павлович. - Четыре часа, и, главное, я вас так эгоистически потревожил…
- Слушайте же: я к вам сам зайду, непременно, и тогда уж надеюсь… Скажите мне прямо, откровенно скажите: вы не пьяны сегодня?
- Пьян? Ни в одном глазу…
- Не пили перед приходом или раньше?
- Знаете, Алексей Иванович, у вас совершенная лихорадка-с.
- Завтра же зайду, утром, до часу…
- И давно уже замечаю, что вы почти как в бреду с наслаждением перебивал и налегал на эту тему
Павел Павлович. - Мне так, право, совестно, что я моею неловкостию… но иду, иду! А вы лягте-ка и засните-ка!
- А что ж вы не сказали, где живете? - спохватился и закричал ему вдогонку Вельчанинов.
- А разве не сказал-с? в Покровской гостинице…
- В какой еще Покровской гостинице?
- Да у самого Покрова, тут, в переулке-с, - вот забыл, в каком переулке, да и номер забыл, только близ самого Покрова…
- Отыщу!
- Милости просим дорогого гостя.
Он уже выходил на лестницу.
- Стойте! - крикнул опять Вельчанинов. - Вы не удерете?
- То есть как "удерете"? - вытаращил глаза Павел Павлович, поворачиваясь и улыбаясь с третьей ступеньки.
Вместо ответа Вельчанинов шумно захлопнул дверь, тщательно запер ее и насадил в петлю крюк. Воротясь в комнату, он плюнул, как бы чем-нибудь опоганившись.
Простояв минут пять неподвижно среди комнаты, он бросился на постель, совсем уже не раздеваясь, и в один миг заснул. Забытая свечка так и догорела до конца на столе.
IV
Жена, муж и любовник
Он спал очень крепко и проснулся ровно в половине десятого; мигом приподнялся, сел на постель и тотчас же начал думать о смерти "этой женщины".
Потрясающее вчерашнее впечатление при внезапном известии об этой смерти оставило в нем какое-то смятение и даже боль. Это смятение и боль были только заглушены в нем на время одной странной идеей вчера, при Павле Павловиче. Но теперь, при пробуждении, всё, что было девять лет назад, предстало вдруг перед ним с чрезвычайною яркостью.