Тургенев Иван Сергеевич - Вешние воды стр 8.

"Донгоф, тише!" (Dопhof, sei still!). Потом сам приподнялся - и, приложась к козырьку рукою, не без некоторого оттенка почтительности в голосе и манерах, сказал Санину, что завтра утром один офицер их полка будет иметь честь явиться к нему на квартиру. Санин отвечал коротким поклоном и поспешно вернулся к своим приятелям.

Г-н Клюбер притворился, что вовсе не заметил ни отсутствия Санина, ни его объяснения с г-ми офицерами; он понукал кучера, запрягавшего лошадей, и сильно гневался на его медлительность. Джемма тоже ничего не сказала Санину, даже не взглянула на него: по сдвинутым ее бровям, по губам, побледневшим и сжатым, по самой ее неподвижности можно было понять, что у ней нехорошо на душе. Один Эмиль явно желал заговорить с Саниным, желал расспросить его: он видел, как Санин подошел к офицеам, видел, как он подал им что-то белое - клочок бумажки, записку, карточку … Сердце билось у бедного юноши, щеки пылали, он готов был броситься на шею к Санину, готов был заплакать или идти тотчас вместе с ним расколотить в пух и прах всех этих противных офицеров! Однако он удержался и удовольствовался тем, что внимательно следил за каждым движением своего благородного русского друга!

Кучер наконец заложил лошадей; все общество село в карету. Эмиль, вслед за Тартальей, взобрался на козлы; ему там было привольнее, да и Клюбер, которого он видеть не мог равнодушно, не торчал перед ним.

Во всю дорогу герр Клюбер разглагольствовал… и разглагольствовал один; никто, никто не возражал ему, да никто и не соглашался с ним. Он особенно настаивал на том, как напрасно не послушались его, когда он предлагал обедать в закрытой беседке. Никаких неприятностей бы не произошло! Потом он высказал несколько резких и даже либеральных суждений насчет того, как правительство непростительно потакает офицерам, не наблюдает за их дисциплиной и не довольно уважает гражданский элемент общества (das burgerliche Element in der Societat) - и как от этого со временем возрождаются неудовольствия, от которых уже недалеко до революции,! чему печальным примером (тут он вздохнул сочувственно, но строго) - печальным примером служит Франция! Однако тут же присовокупил, что лично благоговеет перед властью и никогда… никогда!.. революционером не будет - но не может не выразить своего… неодобрения при виде такой распущенности! Потом прибавил еще несколько общих замечаний о нравственности и безнравственности, о приличии и чувстве достоинства!

В течение всех этих "разглагольствований" Джемма, которая уже во время дообеденной прогулки не совсем казалась довольной г-м Клюбером - оттого она и держалась в некотором отдалении от Санина и как бы смущалась его присутствием, - Джемма явно стала стыдиться своего жениха! под конец поездки она положительно страдала и хотя по-прежнему не заговаривала с Саниным, но вдруг бросила на него умоляющий взор… С своей стороны он ощущал гораздо более жалости к ней, чем негодования против г-на Клюбера; он даже втайне, полусознательно радовался всему, что случилось в продолжение того дня, хотя и мог ожидать вызова на следующее утро.

Мучительная эта partie de plaisir прекратилась наконец. Высаживая перед кондитерской Джемму из кареты, Санин, ни слова не говоря, положил ей в руку возвращенную им розу. Она вся вспыхнула, стиснула его руку и мгновенно спрятала розу. Он не хотел войти в дом, хотя вечер только что начинался. Она сама его не пригласила. Притом появившийся на крыльце Панталеоне объявил, что фрау Леноре почивает. Эмилио застенчиво простился с Саниным; он словно дичился его: уж очень он ему удивлялся. Клюбер отвез Санина на его квартиру и чопорно раскланялся с ним. Правильно устроенному немцу, при всей его самоуверенности, было неловко. Да и всем было неловко.

Впрочем, в Санине это чувство - чувство неловкости - скоро рассеялось. Оно заменилось неопределенным, но приятным, даже восторженным настроением. Он расхаживал по комнате, ни о чем не хотел думать, посвистывал - и был очень доволен собою.

XVII

"Буду ждать г-на офицера для объяснения до 10 часов утра, - размышлял он на следующее утро, совершая свой туалет, - а там пусть он меня отыскивает!" Но немецкие люди встают рано: девяти часов еще не пробило, как уже кельнер доложил Санину, что г-н подпоручик (der Негr Sесопdе Liеutепапt) фон Рихтер желает его видеть. Санин проворно накинул сюртук и приказал "просить". Г-н Рихтер оказался, против ожидания Санина, весьма молодым человеком, почти мальчиком. Он старался придать важности выражению своего безбородого лица, но это ему не удавалось вовсе: он даже не мог скрыть свое смущение - и, садясь на стул, чуть не упал, зацепившись за саблю. Запинаясь и заикаясь, он объявил Санину на дурном французском языке, что приехал с поручением от своего приятеля, барона фон Донгофа; что поручение это состояло вистребовании от г-на фон Занин извинения в употребленных им накануне оскорбительных выражениях; и что в случае отказа со стороны г-на фон Занин - барон фон Донгоф желает сатисфакции. Санин отвечал, что извиняться он не намерен, а сатисфакцию дать готов. Тогда г-н фон Рихтер, все также запинаясь, спросил, с кем, в котором часу и в котором месте придется ему вести нужные переговоры. Санин отвечал, что он может прийти к нему часа через два и что до тех пор он, Санин, постарается сыскать секунданта. ("Кого я, к черту, возьму в секунданты?" - думал он между тем про себя.) Г-н фон Рихтер встал и начал раскланиваться… но на пороге двери остановился, как бы почувствовав угрызение совести, - и, повернувшись к Санину, промолвил, что его приятель, барон фон Донгоф, не скрывает от самого себя… некоторой степени… собственной вины во вчерашнем происшествии - и потому удовлетворился бы легкими извинениями - "des exghizes lecheres". На это Санин отвечал, что никаких извинений, ни тяжелых, ни легких, он давать не намерен, так как виноватым себя не почитает.

- В таком случае, - возразил г-н фон Рихтер и покраснел еще более, - надо будет поменяться дружелюбными выстрелами - des goups de bisdolet a l'amiaple!

- Этого я уже совершенно не понимаю, - заметил Санин, - на воздух нам стрелять, что ли?

- О, не то, не так, - залепетал окончательно сконфузившийся подпоручик, - но я полагал, что так как дело происходит между порядочными людьми… Я поговорю с вашим секундантом, - перебил он самого себя - и удалился.

Санин опустился на стул, как только тот вышел, и уставился в пол.

"Что, мол, это такое? Как это вдруг так завертелась жизнь? Все прошедшее, все будущее вдруг стушевалось, пропало - и осталось только то, что я во Франкфурте с кем-то за что-то дерусь". Вспомнилась ему одна его сумасшедшая тетушка, которая, бывало, все подплясывала и напевала:

Подпоручик!
Мой огурчик!
Мой амурчик!
Пропляши со мной, голубчик!

И он захохотал и пропел, как она: "Подпоручик! пропляши со мной, голубчик!"

- Однако надо действовать, не терять времени, - воскликнул он громко, вскочил и увидал перед собой Панталеоне с записочкой в руке.

- Я несколько раз стучался, но вы не отвечали; я подумал, что вас дома нет, - промолвил старик и подал ему записку. - От синьорины Джеммы.

Санин взял записку - как говорится, машинально, - распечатал и прочел ее. Джемма писала ему, что она весьма беспокоится по поводу известного ему дела и желала бы свидеться с ним тотчас.

- Синьорина беспокоится, - начал Панталеоне, которому, очевидно, было известно содержание записки, - она велела мне посмотреть, что вы делаете, и привести вас к ней.

Санин взглянул на старого итальянца - и задумался. Внезапная мысль сверкнула в его голове. В первый миг она показалась ему странной до невозможности…

"Однако… почему же нет?" - спросил он самого себя.

- Господин Панталеоне! - произнес он громко.

Старик встрепенулся, уткнул подбородок в галстук и уставился на Санина.

- Вы знаете, - продолжал Санин, - что произошло вчера?

Панталеоне пожевал губами и тряхнул своим огромным хохлом.

- Знаю.

(Эмиль только что вернулся, рассказал ему все.)

- А, знаете! - Ну, так вот что. Сейчас от меня вышел офицер. Тот нахал вызывает меня на поединок. Я принял его вызов. Но у меня нет секунданта. Хотите вы быть моим секундантом?

Панталеоне дрогнул и так высоко поднял брови, что они скрылись у него под нависшими волосами.

- Вы непременно должны драться? - проговорил он наконец по - итальянски; до того мгновения он изъяснялся по-французски.

- Непременно. Иначе поступить - значило бы опозорить себя навсегда.

- Гм. Если я не соглашусь пойти к вам в секунданты, - то вы будете искать другого?

- Буду… непременно.

Панталеоне потупился.

- Но позвольте вас спросить, синьор де-Цанини, не бросит ли ваш поединок некоторую неблаговидную тень на репутацию одной персоны?

- Не полагаю; но как бы то ни было - делать нечего!

- Гм. - Панталеоне совсем ушел в свой галстук. - Ну, а тот феррофлукто Клуберио, что же он? - воскликнул он вдруг и вскинул лицо кверху.

- Он? Ничего.

- Кэ! (Сне!) - Панталеоне презрительно пожал плечами. - Я должен, во всяком случае, благодарить вас, - произнес он наконец неверным голосом, - что вы и в теперешнем моем уничижении умели признать во мне порядочного человека - un galant uomo! Поступая таким образом, вы сами выказали себя настоящим galant uomо. Но я должен обдумать ваше предложение.

- Время не терпит, любезный господин Чи… чиппа…

- Тола, - подсказал старик. - Я прошу всего один час на размышление. Тут замешана дочь моих благодетелей… И потому я должен, я обязан - подумать!!. Через час… через три четверти часа - вы узнаете мое решение.

- Хорошо; я подожду.

- А теперь… какой же я дам ответ синьорине Джемме?