Я хотел сказать несколько слов в оправдание прекрасной девушки, которая все молчала, краснела и потупляла глаза в землю, но тетушка прервала меня:
- Полно, батюшка, фарлакурить! Мы знаем, ведь ты петербуржский модный человек. У вас правды на волос нет, а девка-то подумает, что она в самом деле дело делает.
С этой минуты я смотрел на Соню другими глазами: ничто нас столько не знакомит с человеком, как вид той комнаты, в которой он проводит большую часть своей жизни, и недаром новые романисты с таким усердием описывают мебели своих героев; теперь можно и с большею справедливостью переиначить старинную поговорку: "Скажи мне, где ты живешь - я скажу, кто ты".
Тетушка была, по-видимому, смертная охотница покупать дома и строиться; она подробно рассказывала мне, как она приискала этот дом, как его купила, как его переделала, что ей стоили подрядчики, плотники, бревна, доски, гвозди. А я отвечал ей незначащими фразами и со вниманием знатока рассматривал Соню, которая все молчала. Она была, нечего сказать, прекрасна: рассыпанные по плечам à la Valière русые волосы, которые без поэтического обмана можно было назвать каштановыми, черные блестящие глазки, вострый носик, маленькие прекрасные ножки - все в ней исчезало перед особенным гармоническим выражением лица, которого нельзя уловить ни в какую фразу… Я воспользовался той минутой, когда тетушка переводила дух, и сказал Соне: "Вы любите чтение?"
- Да, я люблю иногда чтение…
- Но, кажется, у вас мало книг?
- Много ли нужно человеку!
Эта поговорка, примененная к книгам, показалась мне довольно смешною.
- Вы знаете по-немецки. Читали ли вы Гете, Шиллера, Шекспира в переводе Шлегеля?
- Нет.
- Позвольте мне привезти вам эти книги…
- Я вам буду очень благодарна.
- Да, батюшка, ты Бог знает чего надаешь ей, - сказала тетушка.
- О, тетушка, будьте уверены…
- Прошу, батюшка, привезти таких, которые позволены.
- О, без сомнения!
- Чудное дело! Вот я дожила до 60 лет, а не могу понять, что утешного находят в книгах. В молодости я спросила однажды, какая лучшая в свете книга? Мне отвечали: "Россияда" сенатора Хераскова. Вот я и принялась ее читать; только такая, батюшка, скука взяла, что я и десяти страниц не прочла; тут я подумала: что ж, если лучшая в свете книга так скучна, что ж должны быть другие? И уж не знаю, я ли глупа или что другое, только с тех пор, кроме газет, ничего не читаю, да и там только о приезжающих.
На эту литературную критику тетушки я не нашелся ничего отвечать, кроме того, что книги бывают различные, и вкусы бывают различные. Тетушка возвратилась в гостиную, мы с Софьею медленно за ней следовали и на минуту остались почти одни.
- Не смейтесь над тетушкою, - сказала мне Софья, как бы угадывая мои мысли, - она права: понимать книги очень трудно; вот, например, мой опекун очень любил басню "Стрекоза и Муравей"; я никогда не могла понять, что в ней хорошего; опекун всегда приговаривал: ай да молодец муравей! А мне всегда бывало жалко бедной стрекозы и досадно на жестокого муравья. Я уже многим говорила, нельзя ли попросить сочинителя, чтобы он переменил эту басню, но над мной все смеялись.
- Не мудрено, милая кузина, потому что сочинитель этой басни умер еще до французской революции.
- Что это такое?
Я невольно улыбнулся такому милому невежеству и постарался в коротких словах дать моей собеседнице понятие о сем ужасном происшествии.
Софья была видимо встревожена, слезы показались у нее на глазах.
- Я этого и ожидала, - сказала она после некоторого молчания.
- Чего вы ожидали?
- То, что вы называете французскою революциею, непременно должно было произойти от басни "Стрекоза и Муравей".
Я расхохотался. Тетушка вмешалась в наш разговор:
- Что у вас там такое? Вишь, она как с тобою раскудахталась - а со мной так все молчит. Что ты ей там напеваешь?
- Мы рассуждаем с кузиной о французской революции.
- Помню, помню, батюшка; это когда кофей и сахар вздорожали…
- Почти так, тетушка…
- Тогда и пудру уж начали покидать; я жила тогда в Петербурге; приехали французы - смешно было смотреть на них, словно из бани вышли; теперь-то немножко попривыкли. Что за время было, батюшки!
Долго еще толковала тетушка об этом времени, перепутывала все эпохи, рассказывала, как нельзя было найти ни гвоздики, ни корицы; что вместо прованского масла делали салат со сливками и проч. т. п.
Наконец я распростился с тетушкой, разумеется, после клятвенных обещаний навещать ее как можно чаще. На этот раз я не лгал: Соня мне очень приглянулась.
На другой день явились книги, за ними я сам; на третий, на четвертый день - то же.
- Как вам понравились мои книги? - спросил я однажды у Софьи.
- Извините, я позволила себе заметить то, что в них мне понравилось…
- Напротив, я очень рад. Как бы я хотел видеть ваши заметки!
Софья принесла мне книги. В Шекспире была замечена фраза: "Да, друг Горацио, много в сем мире такого, что и не снилось нашим мудрецам". В "Фаусте" Гете была отмечена только та маленькая сцена, где Фауст с Мефистофелем скачут по пустынной равнине.
- Чем же особенно понравилась вам именно эта сцена?
- Разве вы не видите, - отвечала Софья простодушно, - что Мефистофель спешит; он гонит Фауста, говорит, что там колдуют; но неужели Мефистофель боится колдовства?
- В самом деле, я никогда не понимал этой сцены!
- Как это можно? Это самая понятная, самая светлая сцена! Разве вы не видите, что Мефистофель обманывает Фауста? Он боится - здесь не колдовство, здесь совсем другое… Ах, если бы Фауст остановился!.
- Где вы все это видите? - спросил я с удивлением.
- Я…. я вас уверяю, - отвечала она с особенным выражением.
Я улыбнулся; она смутилась… "Может быть, я и ошибаюсь", - прибавила она, потупив глаза.
- И больше вы ничего не заметили в моих книгах?
- Нет, еще много, много, но только мне бы хотелось ваши книги, так сказать, просеять…
- Как просеять?
- Да! Чтобы осталось то, что на сердце ложится.
- Скажите же, какие вы любите книги?
- Я люблю такие, что, когда их читаешь, то делается жалко людей и хочется помогать им, а потом захочется умереть.
- Умереть? Знаете ли, что я скажу вам, кузина? Вы не рассердитесь за правду?
- О нет; я очень люблю правду…
- В вас много странного; у вас какой-то особенный взгляд на предметы. Помните, намедни, когда я расшутился, вы мне сказали: "Не шутите так, берегитесь слов, ни одно наше слово не теряется; мы иногда не знаем, что мы говорим нашими словами!" Потом, когда я заметил, что вы одеты не совсем по моде, вы отвечали: "Не все ли равно? Не успеешь трех тысяч раз одеться, как все пройдет: это платье с нас снимут, снимут и другое, и спросят только, что мы доброго по себе оставили, а не о том, как мы были одеты?" Согласитесь, что такие речи до крайности странны, особливо на языке девушки. Где вы набрались таких мыслей?
- Я не знаю, - отвечала Софья, испугавшись, - иногда что-то внутри меня говорит во мне, я прислушиваюсь и говорю, не думая, - и часто что я говорю, мне самой непонятно.
- Это нехорошо. Надобно всегда думать о том, что говоришь, и говорить только то, что вы ясно понимаете…
- Мне и тетушка то же твердит; но я не знаю, как объяснить это, когда внутри заговорит, я забываю, что надобно прежде подумать - я и говорю или молчу; оттого я так часто молчу, чтобы тетушка меня не бранила; но с вами мне как-то больше хочется говорить… мне, не знаю отчего, вы как-то жалки…
- Чем же я вам кажусь жалок?
- Так! Сама не знаю - а когда я смотрю на вас, мне вас жалко, так жалко, что и сказать нельзя; мне все хочется вас, так сказать, утешить, и я вам говорю, говорю, сама не зная что.
Несмотря на всю прелесть такого чистого, невинного признания, я почел нужным продолжать мою роль моралиста.
- Послушайте, кузина, я не могу вас не благодарить за ваше доброе ко мне чувство; но поверьте мне, вы имеете такое расположение духа, которое может быть очень опасно.
- Опасно? Отчего же?
- Вам надобно стараться развлекаться, не слушать того, что, как вы рассказываете, внутри вам говорит…
- Не могу - уверяю вас, не могу; когда голос внутри заговорит, я не могу выговорить ничего кроме того, что он хочет…
- Знаете ли, что в вас есть наклонность к мистицизму? Это никуда не годится.
- Что такое мистицизм?
Этот вопрос показал мне, в каком я был заблуждении. Я невольно улыбнулся.
- Скажите, кто вас воспитывал?
- Когда я жила у опекуна, при мне была няня-немка, добрая Луиза; она уж умерла..
- И больше никого?
- Больше никого.
- Чему же она вас учила?
- Стряпать на кухне, шить гладью, вязать фуфайки, ходить за больными….
- Вы с ней ничего не читали?
- Как же? Немецкие вокабулы, грамматику… да! я забыла: в последнее время мы читали небольшую книжку…
- Какую?
- Не знаю, но постойте, я вам покажу одно место из этой книжки. Луиза при прощанье вписала ее в мой альбом; тогда, может быть, вы узнаете, какая это была книжка.
В Софьином альбоме я прочел сказку, которая странным образом навсегда напечатлелась в моей памяти; вот она: