Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Ощущение незавершённости повести создают и невыполненные обещания автора дать в четвёртой, пятой и шестой тетрадях "описание жизни семейства Пшеницыных в Новом доме; затем описание их жизни в деревне, с включением портретов Замечательных деревенских личностей…" Нетрудно догадаться, что Лажечников собирался продолжить автобиографическую линию, сопровождаемую социальной панорамой. Он с неизбежностью подходил к трагическому повороту судьбы своих родителей - к аресту и затем разорению отца. В повести имеются прозрачные намёки на такой ход сюжета. Градоначальник, уязвлённый независимым поведением богатого купца, обещает "доехать", "подкосить" зарвавшегося вольнодумца и попомнить при случае его опасную похвальбу: "бесчестных и беззаконных дел не делаю и не только тебя, никого не боюсь". Очевидно, этот случай, а проще говоря, донос, должна была состряпать старая кухарка, пригретая Пшеницыным после смерти её хозяина (добрые дела наказуемы!). "Кухарка, как увидим, наделала много хлопот своему благодетелю", - автор то ли забывает об этом обещании, то ли не решается его исполнить.
Историю ареста, освобождения и разорения отца Лажечников изложил в автобиографии, продиктованной незадолго до смерти. В явно смягчённом виде она отразилась в романе "Немного лет назад" (1862), своеобразном продолжении "Беленьких, чёрненьких и сереньких", в чём признавался и сам автор. Здесь даны обещанные "деревенские" картины (жизнь семейства в усадьбе), но гораздо важнее то обстоятельство, что на страницах романа получили развитие образы родителей. Так, в повести "Беленькие, чёрненькие и серенькие" мать Вани Пшеницына мы скорее отнесём к "сереньким": по жизни её ведёт мелкое тщеславное желание выделиться и всеми способами пробиться в среду городской знати. Она добивается своего, но какое испытание ждёт её впереди! Увы, оно по каким-то причинам осталось "за кадром" повести, однако из автобиографии писателя мы знаем, что после ареста мужа эта женщина не упала духом и предприняла героические усилия для его спасения. Ей суждено было стать его добрым гением (видимо, не случайно этот сюжет настойчиво повторяется в исторических романах Лажечникова и, несомненно, отражает его понимание характера русской женщины). Внутреннее благородство высокой пробы, побеждающее мещанские наклонности холоденско-коломенской обывательницы, - такова перспектива, намеченная в повести "Беленькие, чёрненькие и серенькие".
Перспектива, открытая "сереньким" героям, по-своему выстраивает образ холоденского исправника Трехвостова. Кажется, нет границ его беззастенчивой всеядности, но вдруг, не без влияния "беленьких", кристаллизуются в этой бесформенной массе плоти крупицы стыда и человечности. Такие перемены вселяют надежду, что "серенькие" ещё могут поправить "запачканную одежду" (Книга пророка Исаии, 64, 6), как Трехвостов сбросил с плеч шубу, "воняющую грехом". Сказано же было в Апокалипсисе: "они омыли одежды свои и убелили одежды свои".
Яды и пороки провинциального бытия безжалостно, в традициях русской литературы, описаны Лажечниковым. На фоне то недалёких, то блудливых "отцов города" писатель воссоздаёт хорошо знакомый нам, от Гоголя до Замятина, миф провинции как сонного царства ("в Холодне … ничто не изменяло мёртвой тишины города"). Впоследствии этот миф применительно к коломенскому тексту обновит Борис Пильняк (город - "сон давних дней" в очерке "На родине Лажечникова", предваряющем романы коломенского цикла).
Ещё одна составляющая провинциального мифа - лютый информационный голод, едва утоляемый пересудами о ближних и дальних, старожилах и новосёлах. Полёт провинциальной утки гениально прослежен в "Ревизоре" и в "Мёртвых душах". И. И. Лажечников писал о провинциальных нравах в "Беленьких, чёрненьких и сереньких": "В маленьких городах, в которых, кажется, и сами дома насквозь видны, где знают, что у вас каждый день готовится в горшке или кастрюле…" Прервём пока цитату. Ещё через три года тему продолжил Ф. М. Достоевский в "мордасовской летописи" под названием "Дядюшкин сон" (затруднительно сказать, да и не важно, читал ли он перед этим Лажечникова: провинциальный текст в какой-то мере создаёт сам себя): "Всякий провинциал живёт как будто бы под стеклянным колпаком. Нет решительно никакой возможности хоть что-нибудь скрыть от своих почтенных сограждан. Вас знают наизусть, знают даже то, что вы сами про себя не знаете".
Вернёмся к прерванной цитате из Лажечникова. В провинциальном городке Холодне известно не только то, что у вас убежало из кастрюли, но, как уверяет повествователь, "так же скоро узнаётся и нравственность человека. Спросите, приехав в любой из этих городков, первого лавочника, первого трактирного слугу, каков такой-то, и, если вы не ревизор, против которого заранее подведены все подступы и приготовлены все камуфлеты, лавочник и трактирный слуга верно опишут вам человека с ног до головы". Куда это клонит Лажечников? А вот куда: "Вскоре граждане прозвали Горлицына честным и, что для них значило одно и то же, простым человеком". Речь у Лажечникова, видите ли, идёт об известном нам "беленьком" герое. Оказывается, что "стеклянный колпак" провинции может не только плодить бесконечные сплетни, но и способствовать… выявлению праведников, на коих, как уже сказано, держится любой город. Глас народа может быть в конечном итоге и справедлив. Недаром же так заботится о своём имидже другой "беленький" герой Лажечникова Подсохин: "Он всегда думал не только о том, что скажут о нём при его жизни, но и после смерти". Эти русские чудаки не выдуманы писателем, он встречал таковых на своём жизненном пути (см. подробнее в Комментариях).
С торной дороги осмеяния провинции автор "Беленьких, чёрненьких и сереньких" шагнул в сторону и очутился перед едва заметной тропою. Ею только что прошёл С. Т. Аксаков со своей "Семейной хроникой", а следом уже двинулась Н. С. Кохановская с её провинциальными повестями. Первый покорил читателей дотошной наблюдательностью, не позволяющей усомниться в чудесных явлениях "образа Божьего" в "диких помещиках", а вторая - песенной стихией, истекающей из сердечной глубины угрюмых обитателей медвежьих углов. Лажечников со свойственным ему горячим энтузиазмом приветствовал появление Кохановской в русской литературе. "Через посредство г-жи Кохановской, - с удивлением писал критик П. В. Анненков, - провинциальному быту возвращена вера в самого себя и право открыто исповедовать её. После долгой репутации отсталости и безумия, весь этот мир осмыслен … его радости, печали, привычки и воззрения - всё осветилось лучом поэзии…".
Мало кто помнит сегодня имя этой писательницы, точно так же подзабыли мы и опыт пересоздания провинциального текста, предпринятый И. И. Лажечниковым. Мы знаем вершины ("Соборяне" Лескова, "Братья Карамазовы" Достоевского), нимало не заботясь о тех трудных путях, которые вели к ним.
Искания Лажечникова не пропали даром и для становления собственно коломенского текста. Через десятилетия заживёт он полнокровной жизнью в творениях Н. П. Гилярова-Платонова и Бориса Пильняка. Очевидна линия преемственности, идущая к ним от повести "Беленькие, чёрненькие и серенькие". Она сказывается и в ландшафтных описаниях, и в типологии горожан, и в прогнозах "нравственного климата", и в живом, колоритном языке, фундаменте коломенского текста. Его характеристику дал Гиляров-Платонов в речи о Лажечникове на чествовании писателя 4 мая 1869 г.: "это московский говор, однако близкий и к говору вятичей, и к говору новгородцев". Пограничность языка, дерзко "обирающего" соседей и гостей - проявление геокультурной специфики Коломны, как её определяет Гиляров-Платонов: "город-пригород Москвы, старый пограничный пост на границах Москвы, Орды и Рязани".
Важнейшие особенности коломенского текста, о которых речь ещё впереди, в следующих изданиях данной серии, ярко отразились прежде всего в повести И. И. Лажечникова "Беленькие, чёрненькие и серенькие".
В.Викторович