Василий Ардаматский - Суд стр 10.

Пока же он слушал, как следователь Арсентьев читал ему заявление того учителишки Ромашкина.

- Ну, Семен Григорьевич, что скажем?

- Оговор, больше и говорить нечего.

- Не надоела вам эта канитель? - вытерев платком вспотевшее лицо, спросил следователь, пододвигая к себе протокол допроса, начатого им часа два назад.

- Для вас, конечно, это канитель, а для меня судьба… - Глинкин помолчал и продолжал: - И что говорить? Вот этот ваш учитель Ромашкин попросил на приеме понравившуюся ему квартиру, и я ему дал ее. Так это только о том и говорит, что в исполкоме внимательно относятся к просьбам трудящихся. Проверьте. А главное - не брал я у него денег, и у вас нет и не может быть свидетелей доказать что-то другое.

- Ну, а если мы вот в этой вашей, найденной у вас при обыске записной книжечке расшифруем все ваши хитрые пометочки с цифрами? Что тогда? Кстати, время, когда вы получили взятку у Ромашкина, совпадает с пометкой в вашей книжечке, и здесь стоит цифра "двести". Как вы это объясните?

- Я скажу, что расшифровано неправильно, а так, как нужно следствию, - он кивнул на свою записную книжку. - Мало ли по какой фантазии и о чем я делал эти условные записи.

- Ладно, о книжечке в свой час. Значит, от дачи показаний отказываетесь? Запишем… Подследственный Глинкин давать показания отказался. Подпишите. Вот здесь. Спаибо.

Арсентьев вызвал конвой. Пришла молодая беловолосая женщина, выводная следственного изолятора, и увела Глинкина. Уже в дверях он обернулся:

- Я понимаю, Дмитрий Сергеевич, как вам досадно и обидно, но пока, - он подчеркнул "пока", - иначе вести себя не могу. Привет.

"Почему сказано это "пока"? Что будет за этим "пока"?" - задумался Арсентьев… Так или иначе долго ждать нельзя, его нужно этапировать в Брянск, где займутся старыми его делами.

Глава шестая

Войдя в дом с налаженной комфортной жизнью, Горяев целыми вечерами просиживал у телевизора. Смотрел главным образом футбольные матчи да разве еще эстрадные концерты, когда перед ним, как на демонстрации мод, сменялись красивые, сосущие микрофон девицы и песни с одним и тем же сюжетом - "Ты пришел, ты ушел"… Служба - дом. Дом - служба. Сегодня как вчера. Завтра как сегодня. Образовался своеобразный ритм жизни, который укачивал его все сильнее, уводя все дальше от давно чуждой ему суетной жизни.

На работе в министерстве он держался подчеркнуто обособленно. Однако это еще не означало независимость. Рядом был начальник отдела, был еще старший инженер, в группе которого Горяев работал и с которым он вынужден был общаться каждый день. Но он скоро понял - общение может быть чисто условным: приказано - сделано, и до свидания.

Так он и работал - ровно, хорошо, получал благодарности и премии и ни о чем более не помышлял. Женитьба внесла в его личную жизнь спокойный ритм и ощущение прочности его положения.

Из этой жизни он однажды шагнет в преступление и сделает это совершенно спокойно, ибо и это он сочтет своим сугубо личным делом.

Только однажды его обдало холодным ветром…

Случилось это почти два года назад. Его тестю Семену Николаевичу Невельскому был объявлен выговор за срыв каких-то плановых сроков на стройке, и он был вызван в Москву для объяснений. В семье ничего об этом не знали. Он явился домой на рассвете, его привел громадный дядька в брезентовой куртке и болотных сапогах. Семен Николаевич был пьяненький, глупо подмигивал выбежавшим в переднюю жене, дочери и зятю, тихо хихикал, и лицо его кривилось в дурацкой ухмылке.

Евгений Максимович смотрел на тестя и тихо смеялся.

Впервые он увидел его таким живым и симпатичным, способным на мужские проказы и будто забывшим о своих бетономешалках. А Невельской тоже смотрел на него не как всегда, а с тревогой.

- Соболезную тебе, Евгений, - вдруг сказал он трезво и печально. - Ничего подобного ты пережить не можешь - ни выговора получить, ни напиться с досады иль с горя. Ты как лабораторная мышь - в отличие от обыкновенной, попадаешь в беды чисто искусственные и кушаешь по звонку, неприятности тебе как бы прививают… А я каждый день могу схватить горячую беду своими собственными голыми руками, - он тяжело и протяжно вздохнул. - Ну что ж, нравится тебе, живи так, с единственной реальной опасностью, что по дороге на дачу колесо в "Волге" спустит. Но я бы так жить не смог… - он умолк, резко встряхнул головой и тронул виновато руку зятя: - Лишнего я наговорил… Извини.

- Вы сказали правду, - тихо ответил Евгений Максимович. Он хотел уйти, но Семен Николаевич удержал его за руку.

- Если сейчас ты сказал искренне, не все пропало, Женя. Знаешь, что меня тревожит - на работе тебя хвалят. Очень хвалят, но как-то неконкретно. У меня дружок в вашей коллегии… Но я тебе посоветую для начала: будь бдителен к похвалам и к хвалящим. А еще лучше… - он рассмеялся, - давайте-ка вместе с Наташкой ко мне… - Он помолчал. - Знаю, что не поедете, знаю, - и вдруг заключил со злостью и болью: - Вы оба домашние животные!

Через час он улетел на свою стройку. А Горяев вместе с Наташей поехал на службу.

Вел машину молча - все-таки последние слова тестя его задели.

- Ой, папка мой… - рассмеялась воспоминанию Наташа. - За всю нашу жизнь я таким пьяным его не видела.

Евгений Максимович молчал.

- Что с тобой? - почувствовала неладное Наташа. - Не с той ноги встал?

- Сегодня утром я говорил с твоим отцом, знаешь, как он назвал нас с тобой? Домашние животные.

- Аааа, догадываюсь… - Лицо Наташи стало суровым, и она неподвижно смотрела вперед. - Он и мне это говорил, и уже не раз. Он же искренне убежден, что все стоящие люди должны работать на его стройке, если не хотят захлебнуться в мещанстве. Не думала я, что ты такой чувствительный к подобной романтике.

Он уже сворачивал к министерству и не ответил.

Именно в этот же день на работе произошло событие, которое сильно его встряхнуло и помогло забыть злые укоры тестя…

Утром его пригласил к себе заместитель начальника главка Сараев, и был он отменно любезен, даже ласков.

- Дорогой Евгений Максимович, начинаем вашу подвижку вверх, - заговорил он весело и вместе с тем деловито, напористо. - На уровне нашего главка все решено - мы выдвигаем вас на пост начальника оперативно-диспетчерского отдела. Суть дела вы уже прекрасно знаете, а руководить этим отделом должен современно образованный и по возможности еще молодой и энергичный человек.

- Какой же я молодой? - усмехнулся Горяев, испытывая, однако, весьма приятное ощущение - он уже не раз думал, что должен же продвинуться по службе, и вот на тебе, пожалуйста - сразу большой скачок.

Сараев вышел из-за стола и, остановившись перед Горяевым, сказал, смотря ему в глаза:

- Евгений Максимович, у меня к вам только одна просьба: говорите мне всю правду… какой бы обидной она ни случилась. Обещаете?

- Мне кажется… я вообще лгать не умею, - сказал Горяев, тоже смотря в глаза Сараеву.

- Ну, и прекрасно! - Сараев вернулся за стол. - Анкетная справка на вас уже заполнена, и сейчас я передам ее замминистра Соловьеву. Он, наверное, захочет поговорить с вами, так что не отлучайтесь сегодня надолго.

К замминистра его позвали спустя час.

Пригласив присесть, Соловьев взял из папки бумаги:

- Горяев Евгений Максимович - точно?

- Да.

- Год рождения тридцать пятый?

- Да.

Переспросив его по всем основным анкетным данным, объяснив, что бумага с этими данными пойдет в такое место, где недопустима самая малая неточность, замминистра вернулся к графе "партийность":

- Как вы понимаете, никто не может винить вас в том, что вы не вступили в партию, но хочу вас спросить, в порядке чистого любопытства: почему все-таки ваши пути с партией однажды не скрестились?

Не в первый раз Евгений Максимович слышал этот вопрос и знал, где и как следует ответить. На сей раз он решил вначале кольнуть замминистра:

- Ну все-таки партия для меня не прохожий, с которым можно встретиться или разминуться. Но не в этом дело…. До недавнего времени я вел, может быть, излишне свободный образ жизни холостяка… - Он помолчал и добавил с улыбкой: - Понимаю ваше недоумение, но это полная и искренняя правда.

Заместителю министра, как видно, его откровенность понравилась, он рассмеялся:

- Прекрасно, если расхождение только по этому вопросу… - Соловьев закурил сигарету и, выпустив дым вверх, проследил за ним и потом перевел внимательный взгляд на Горяева: - Но, между прочим, исправить сие не поздно. Ведь с холостяцкой вольницей, судя по справке, покончено?

- Я уже думал об этом, - тихо ответил Горяев.

- Так что я могу сказать… там, что этот пункт анкеты будет исправлен в самое ближайшее время?

- Но не завтра же? - улыбнулся Горяев.

- Ясно, ясно, - ответно улыбнулся Соловьев и подвинул к нему пачку сигарет. - Не курите?

- Спасибо… Как-то миновала чаша сия.

- А чаши иные? - без теки улыбки спросил Соловьев.

- Не знаю, какие вы имеете в виду… но какие-то не миновали, - тоже вполне серьезно ответил Горяев.

- А такой тяжелой чаши, чтобы мешала работать, в руках не держите?

- Думаю - нет.

- Ваш тесть - знаменитый строитель Невельской?

- Я не люблю напоминаний об этом, - смотря в сторону, обронил Горяев.

- Это еще почему?

- Мне рассказывали про одного крупного военного, который женился на знаменитой балерине, и с того дня о нем говорили - не герой войны, а муж балерины, и в этой ипостаси он стал гораздо больше известен.

- О-хо-хо! Хо-хо! - смеялся заместитель министра. - Так вы, оказывается, тщеславный?

- Здоровое тщеславие, товарищ заместитель министра, не порок…