XVI
Трудовая жизнь колхоза шла своим чередом…
Как всегда в первый день сенокоса, Бахрушин поднялся до зари, чтобы не упустить росу. До зари поднялись и остальные.
Сенокос и поныне оставался веселым деревенским праздником. Даже бухгалтерские работники и те просились покосить, погрести, пометать в стога сено. Пусть машина давно вошла в обиход жизни колхоза, все же техническое богатство колхоза не вытеснило матушку косу. Коса все еще оставалась живой, не знающей старости прабабкой шустрых косилок, как и старые деревянные грабли, потерявшие в веках счет своему возрасту. И этому есть свое объяснение.
Самые сочные, молокогонные травы в Бахрушах росли в лесах, по малым полянам, где для косьбы была непригодна даже верткая одноконная косилка. А коса, обкашивавшая каждый пень, каждое дерево, давала добрую треть самородного зеленого богатства, ничуть не уступающего сеяным травам.
Для "разминки телес" косил и сам председатель. Во время покоса на своих постах оставляли только самых незаменимых. Птичниц. Тепличниц. Доярок. Огорожей. Дежурных по водокачке. Секретаря при телефоне… Да и те ухитрялись выговорить себе подмену, чтобы хоть день-другой провести на покосе, на вольном воздухе.
Большая половина косарей выехала на свои участки с вечера, чтобы переночевать в лесных балаганах, сооруженных из веток, в незатейливых шатрах или просто под разлапистой елью у костерка.
Ночевать в лесу ни с того ни с сего было бы странным для всякого, а оправданная покосом ночевка в шалаше манила каждого. Теплые ночи, звонкие песни, смолевые запахи, скородумки из первых грибов, уха с дымцом, ужин с винцом, печеная картошечка особенно хороши в родных лесах.
И от мала до стара все веселы в эти покосные дни. Одни вспоминают, другие надеются…
Кого только не одарил уральский лес своими щедротами, своим умением молчать!
Семнадцать лет Кате, внучке Дарьи Степановны. Семнадцать лет. Еще по-девчоночьи Катя тоща, легка и пуглива. Рано ей еще, ей же еще рано цвести в сосняке, щебетать в ельнике… А что сделаешь, коли месяц тому назад он повстречался на просеке, затормозил голубой, ухоженный до зеркального блеска мотоциклет и, словно боясь своего голоса, сказал ей:
- Здравствуйте, Катя! Можно вас подвезти?
А Катя тогда почему-то вдруг застеснялась, потупилась и ответила тоже на "вы", как будто это был не их бывший вожатый Андрюша Логинов, а другой человек:
- Да что вы, Андрей Семенович, я и пешком дойду. Тут всего-то осталось километра три…
А он:
- Нет, что вы, пять! - И, отстегнув у коляски чехол, еще раз пригласил Катю: - Пожалуйста!
Катя, может быть, и не села бы тогда, да увидела в коляске расшитую шелковую подушечку, к тому же она еще подумала, что Андрей, может быть, не зря предпочел лесную пешеходную тропу гладкому большаку, идущему рядом.
С этого дня бахрушинским невестам стало ясно, что завидное и всегда пустовавшее место в коляске мотоцикла молодого главного механика колхоза прочно занято внучкой - Дарьи Степановны - Катей.
Вот и сегодня Андрей Логинов гонял по лесным покосным таборам, оставляя за собой синий дымок. Он якобы проверял технику. Только всякому было ясно, что лесная покосная техника - коса да грабли - не нуждается в заботе главного механика.
Андрей не знал, что Кате строго-настрого приказано Дарьей Степановной не появляться весь этот месяц в Бахрушах. И пока не уедет в Америку "бабушкина напасть", Катя вместе с братьями будет жить подле Дальней Шутемы, на Митягином выпасе.
Надежда, дочь Дарьи, не соглашалась с матерью. Она не считала нужным прятать своих детей и прятаться самой от человека, к которому не было и не могло быть никаких чувств. Надежде Трофимовне даже хотелось показать себя и ребят Трофиму Терентьевичу.
- Пусть увидит, как он далек нам, - уговаривала она мать. - Пусть это будет хоть какой-то отплатой за прошлое.
Но Дарья Степановна не уступила дочери. Она даже привела в доказательство и то, во что не верила:
- Сглазит еще ребят. Особенно Катьку.
Напрасно мотоцикл Андрея Логинова сегодня ревмя ревет, одолевая лесные колдобины. Катя не услышит его, не появится светлым видением, не скажет свое: "Опять я вас встретила"…
И вот занялась заря. Зашипели со свистом литовки. Мягко ложились лесные травы, стоявшие в этом году куда выше пояса.
Петр Терентьевич косил в белой рубахе с расстегнутым воротом. Он шел за молодыми, выкашивая трудные места.
Сенокос начался.
XVII
Солнце уже поднялось, а в лесу все еще было прохладно, и росяная трава пока еще и не думала высыхать.
Увлекшись косьбой, Петр Терентьевич и не услышал, как к нему подошел Трофим. Он тоже был в русской рубахе, без пояса и с косой.
- Ты это что? - сказал, увидев брата, Петр Терентьевич. - В косаря поиграть захотелось?
- Кто его знает. Может, и так. С хорошей погодой, брат! С хорошим укосом. - Трофим поклонился Петру Терентьевичу и принялся довольно уверенно точить косу.
- Тудоиха небось тебя так обмундировала?
- Она. И косу она принесла, - ответил Трофим.
Петр Терентьевич посмотрел на брата, усмехнулся, глядючи на знакомые штаны старика Тудоева, и сказал:
- Поглядишь - так вовсе как русский!
- А я и есть русский, Петрован! - твердо заявил Трофим. - Русская нация не на одной русской земле живет.
- Оно, конечно, так, Трофим, да не совсем. Ну, да не будем касаться этого вопроса… Покажи лучше, как ты не разучился страдовать.
Трофим принялся косить. Было видно, что коса не по его руке. Легка. Но на втором десятке взмахов он приноровился к ней. Косил низко, под корень, чуть ли не сбривая траву. Огрехов не оставлял даже там, где ему меж деревьев было тесно и без косы.
- Можешь, значит, еще, - похвалил Петр Терентьевич брата.
- Могу, да недолго. У меня на ферме лесок не велик. Годов десять тому назад я в нем один за день управлялся. А теперь дня три его кошу. И тоже балаган ставлю из веток, хоть дом и рядом.
- Старый как малый, - отозвался Бахрушин, - тешится, чтобы утешиться. А лес там такой же?
- Может, он и такой же, да не тот. В Америке, Петрован, понимаешь, и русская береза по-американски растет.
Петр Терентьевич, перестав косить, громко захохотал.
- Вот видишь, Трофим, если уж береза на всякой земле растет по-своему, то что же говорить о человеке! О нации по одному языку или там, к слову, по косьбе не судят. Нация - это не только общая земля, но и воздух. Чем дышит человек, как думает, может быть, важнее того, на каком языке он разговаривает.
- Так кто же я? Без роду, племени, что ли? - заспорил Трофим. - Разве мы не одного семени плоды? Разве не эта же земля вскормила, вспоила меня? Ты что? Неужто политика сильнее, чем кровь?
- В лесу нынче много народу, - предупредил Бахрушин, - не будем толковать про кровь. Ты гость, я хозяин. Тяжбы между нами нет. Не надо шевелить прошлое и выяснять точки зрения на будущее…
- Воля твоя, Петрован. Ты хозяин, я гость. Только, я-то думал, нам есть о чем поговорить, окромя политики.
- Ну, коли "окромя", пусть будет "окромя". Под елочкой квас стоит. Ты никак с непривычки-то уморился? Испей. Отдохни, а я докошу для порядка полянку и, если захочешь, свожу тебя по полям. Мне так и так надо ехать…
Трофим молча сел под ель. Принялся набивать трубку. Рубаха на нем взмокла. Живот мешал сидеть, вытянув ноги.
Послышался треск приближающегося мотоциклета. Вскоре появился вместе с ним и его обладатель.
- Никак Катерину в рабочее время ищешь, товарищ главный механик?
- Да, Петр Терентьевич, - сознался Логинов. - Здравствуйте. Говорят, что она с Дарьей Степановной уехала из Бахрушей.
- Ну, коли говорят, значит, правда. А что?
- Редкий альбом я для Кати достал. Все коровы мира. И в красках, и на фотографиях. Как бы ей передать? Где она?
- Не велено знать мне об этом, Андрей, - ответил Бахрушин, переводя глаза на Трофима. - Ее бабка, видишь ли, не хочет своих внуков заморскому деду показывать. Вот и уехала без адреса… Познакомься, Андрей. Мистер Бахрушин, Трофим Терентьевич.
Логинов, не ожидавший такой встречи, замер, не зная, как себя вести дальше. А Петр Терентьевич не унимался:
- А ты не робей. Не ровен час и у тебя родня в Сэшэа будет, если Катьке твоя тарахтелка больше к душе привьется, чем самоходный "Москвич" нового зоотехника. Он ведь их всех четверых увез в неизвестном направлении. А Катю-Катерину, распрекрасную картину, на переднее место посадил. Как в рамку, под ветровое стекло вместе с собой врезал…
Андрей окончательно растерялся. Он неловко направился к ели, где сидел Трофим, и поклонился ему:
- Здравствуйте, мистер Бахрушин. С приездом.
Петр Терентьевич, чтобы не показать, как он любуется своим молодым выдвиженцем, стал косить, повернувшись к нему спиной.
- Здравствуйте, молодой человек. У меня тоже есть свой механик. Только постарше.
Дальше разговор не пошел. Логинов постоял, помялся, потом решил объяснить свой уход:
- На третий участок надо съездить. Там два трактора только что из капитального вышли… Хочу взглянуть.
Андрей исчез так же быстро, как и появился. И когда стих гул мотоциклета, Трофим спросил:
- Значит, она на выданье?
- До выданья далеко, - ответил Петр Терентьевич, - пока зоотехнический техникум не окончит, и думать не о чем. Ты лучше спроси, какова она из себя.
Тут Петр Терентьевич повесил на сук свою косу и принялся описывать, какова из себя Катя. Бахрушин, рассказывая о ней, не желая того, воскрешал облик потерянной Дарьи, котирую, даже судя по скупому словесному рисунку брата, теперь повторила ее внучка.