Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Разговаривая, мы спустились к Чирониной избе. Он сидел на порушенных, кое-как прилаженных приступках крыльца, чинил рубаху широким внахлест мужичьим стежком. Я удивился, с какой готовностью согласился сопровождать меня Чироня. Его раскосые на плоском скуластом лице виноватые глаза разом заблестели.
- Я чичас. Толико рубаху справлю.
А минут через двадцать мы уже шли по росистым, полегшим лугам к черному под самое небо мегу. Мег - густо заросший тайгою мыс, встал на берегу у Авлакан-реки, преградив ей путь. Кинулась река в сторону, обегая скалистые скулы, повернула в обратную, запетляла заячьим скоком.
У подъема на мег присели отдохнуть. Собственно, остановился я, снова пораженный красотой здешних мест. Чироня сбросил с плеч мой вещмешок, нести его выявился сам, вытер рукавом похмельный пот с голого (усы и борода у Чироня, как у эвенка, росли плохо) желтого лица и предложил, переходя на твердое дружеское "ты":
- Давай чай варить. - И признался: - Другие сутки не жрамши. В брюхе гук стоит.
- Давай, - согласился я.
Было как раз то время нарождающегося дня, когда солнце, поднявшись над тайгою, выпило утрешнюю волглую свежесть и принялось за холодные в росе травы. Воздух в эту коротенькую пору бриллиантово чист, прозрачен. Дальние сопки будто придвинулись ближе, лежат окатистыми ковригами, а чуть напряжешь зрение - различишь стволы и ветви.
Чироня утверждает, что видит шишки.
- Хочешь, из твоей стрелялки пальну, доглядишь, как дожиком на землю посыпятся, - предлагает он.
Я верю на слово.
Чироня сбегал куда-то за паволок, принес полный котелок чистой родниковой воды, подцепил свой мятый луженый жестяной казанок и снова умотал легким, неслышным шагом.
- Пойду ягоду возьму…
Бусый дым столбится над огнем ровно и густо. Безветрие. Где-то далеко-далеко, глазом не различишь, кричит ворон, и ему вторит работящим стуком жолна - черный дятел.
Мы пьем с Чироней чай, пригоршнями прихватывая из его казанка спелую, прозрачную кислицу. В кружки из фляги я плеснул коньяку, и чай вдруг обрел для Чирони неведомый еще вкус.
- Скусна, - блаженно говорит он и доливает в кружки смолисто-темного чая, оставляя место для коньяка.
Едва заметная дрожь, которая трусила его голову, руки, да, вероятно, и тело, прошла, и он как-то вдруг весь изменился, посветлел, что ли. Я наливаю в кружку коньяк, но краешек - всклень. Чироня припадает к ней тонкими губами и, обжигаясь, все же тянет пахучую, бражную влагу мелкими, экономными глотками.
- Алаке!
Потом он надолго оставляет кружку и ест охоче, с причмоком консервы, сушеную колбасу, сухари, вяленое мясо (им в избытке снабдили меня в Подвеличном). Сохатине явно отдает меньше предпочтения, как пище местной и грубой.
Я никогда еще не встречал людей, так быстро, на глазах меняющих облик. Из пьяного, ошалевшего от сивухи, растерзанного полудурка Чироня становится необыкновенно симпатичным, веселым, с задористыми бесенками в глазах, бывалым человеком. Его седые, будто бы вывалянные в пыли и мелкой липкой паутине волосы аккуратно собраны и прихвачены широкой тесьмой. Так часто делают эвенки-охотники. Рубаха, что вольно болталась на его худом костистом теле, глубоко заправлена в штаны (нашел все-таки, как ни старалась упрятать их Матрена Андронитовна). Когда он навел на себя такой лоск, я и не заметил.
- Ты, однако, болтать с эвенками можешь? - спрашивает, снова принимаясь за чай.
- Учусь. Вот даже словарь прихватил с собой эвенкийско-русский.
- Пустова дело.
- Это почему же?
- Один мне, вот как ты, по словарю читал. Умóрок.
- Это почему же?.
- А ну глянь в словарь-то. Как колокольчик там значится?
- Бурбулен, - по памяти говорю я.
- Правильно, - удивляется Чироня. - А еще как?
- Не знаю.
- Ну, ну! - торжествует и вдруг звонко, по-птичьи, одним горлом произносит: - Кон-ги-лон!
"Кон-ги-лон", - откликается тайга, луга откликаются, и пошло, зазвенело, заиграло на солнце заливистое слово.
- А ну еще, Чироня.
И снова в полные легкие:
- Кон-ги-лон… Кон-ги-лон… Кон-ги-лон…
Забился на шее учага-вожака медным голоском бубенчик-колокольчик. Вздрогнули, побежали олени, заскользили нарты, снег заскрипел.
- Кон-ги-лон, кон-ги-лон, кон-ги-лон…
Слышал я его, радовался ему, сердцем подпевал - заливистому певцу оленьей упряжки, живому вестнику студеных дорог севера. А Чироня все выводит и выводит горлом:
- Кон-ги-лон…
Выдохнет, послушает, подхватит эхо и снова ударит по тайге, по цветам на лугах, по небу:
- Кон-ги-лон.
И снова всласть, теперь уже со вздохами, с отдувом, пьет чай.
- А ну скажи, как эвенк русского называет?
- Люча.
- А в книге твоей, в этом, как шут его?..
- Словаре?
- Ну?
- Люча.
- Ага - люча! - торжествует Чироня.
- Ну да - люча.
- Хочешь байку?
- Валяй.
- Слушай. Шли по Авлакан-реке казаки воевать реку Лену. Народу всяко-разно видывали. И остяхов, и киргиза, и татарвы - неча, им все по привычке. А на Авлакан-реке - никого. Срубили они вот там, на самом вершочке мега, острожок, - Чироня приподнимается и машет рукой к островерхому вершинному ельнику. - Время уже к зиме скатывалось. По реке шугу волочет, ночами снежок, однако, бусенит. Зазимовались. Побежал как-то казак Михайло Кашмылов по белотропу, не то соболя погонять, не то зайца, а кто знат, можа, и сохатого попромыслить. Только за острожок. А встречу ему пялится не то зверь, человек ли не то. Сам весь в шерсти оленьей, на голове лисы, на ногах камусы да лыжи. Бежит встречу, пальмичкой ткается, за плечми лук и гарпушки. По-ихнему - гарна, соображай - стрела, тоже и луч солнечный, еще их тамарками называт - это особ счет - с костяным наконечником тупым, на соболишку та, куньку, белку. Увидел Михаилу, остановился, ждет. Михайла - мужик добрый, даром что атаманил в ватажке. Улыбатся невиданному человеку, к себе манит. Тот заулыбался в ответ, значит, подходит ближе. Михайло в него пальцем тык да тык, дескать, хто ты. Понял лесной-то. "Илэ!" - баит, человек, дескать. А сам в Михаилу пальцем. Казак ему: "Рус - я! Рус!"
Слушай-ка, паря, дале что скажу тебе. В лесном-то нашем языке у народца ни едино слово с этой самой "р" не начинается. Заметь, и эти самы "си-зы" мы тоже не потребляем. Я толичко в войну и обучился вашей говорилке. А то, как все наши негские, чокал да цокал, ну чисто белка кака. Та разумей дале. Лесной-то Михайле: "Луч, луч".
Казак смекнул - дескать, картавый мужик-то, головой трясет: "Да, да. Руса! Руса - я!"
"Луча!" - ахнул лесной-то.
Михаиле понравилось.
"Луча, луча", - гогочет, а сам себя в грудь кулаком ярит.
- Ах ты, леший тебя возьми, - вдруг расхохотался Чироня. - Михайло-то сам себя: луча, луча. - Чироня хохочет во весь рот, прихватывая руками живот, скалит желтые зубы.
Я, не понимая причину смеха, сижу смирно, жду.
- По твоим книжкам люча - выходит, русский, а по-ихнему то - бородатый черт. Михаила сам себе имя выискал, а лесной поверил. Да как и не поверить? Казак невесть откуда свалился на Авлакан-реку, поди, в два раза ширше да выше тунгушонка, в бороде. К тому ж ни дать ни взять - люча. Вот откуда и пошло. Хороша байка?
- А ты откуда ее слышал?
- Э, паря, мне ее дедушка поведал, а ему его. Этот самый Михайла Кашмылов, березовский казак, от него наш корень начало берет. Казачки, зимуя тут, пообженилися с местными. Кто тут и осел. Кто ушел, покидав своих аси - жонок, стал быть, заодно и сбитней, то есть детей прижитых. О Михайле точно не скажу - сошел ли он ило прижился, только по си день носим мы фамилию Кашмыловы, я тоже.
- Занятно. Ну и мастак ты, Чироня, байки ладить, - без тени издевки порадовался я.
- Зачем ладить? Идем-от на тую сопочку - острожок так и зовется. Жилища их покажу, могилы. Считай, из негских один я про то знаю, да еще эвенки, что тут кочуют. Зря трепаться не буду, а что есть - увидишь. Над могилами колодины целы, кресты.
- Сколько туда идти? - стараясь не показать своего нетерпения, спросил я, а сам готов был вскочить и бежать зайцем. Не верится: неужто удастся увидеть стоянку первых землепроходцев? Это уже настоящее везение.
- Сколь? - Чироня щурится, будто высчитывая и выглядывая в памяти весь длинный путь до острожка. - Сейчас на Умотку выйдем и по ней вверх, однако, далеко засветло придем. Глянем, скатимся вниз, в Таловеньком ночуем, а поутру к эвенкам.
- Годится.
Вышли к умотке-речке с крутыми угрюмыми берегами, вода в ней быстрая, вся в оспинах кружилых омутов. Чироня объясняет, что умотки, как и речушки, именуемые по-местному дигдали, берут начало в сырых мяндачах - сосновых борах, кружат, крутят, сигают из стороны в сторону, потому и умотки, умотают всякого разного. Но не Чироню. Чироня за хвост цепляться не будет, знает, где углышок срезать, где перебродить, а где и вообще от умотки в сторону податься. Он идет впереди - легкий, весь на шагу, поет чертовски чистым и красивым голосом, не поверишь, что тот же голос слышал я вчера в Неге:
- А ты, начальничек! Ключик, чайничек,
Отпусти до дома!
- А ты напейся воды холоднай,
Про любовь забудешь…
- А пил я воду. А пил холодну,
Да не помогаит.
Любил девку, да сибирячку,
Любил, да расстался.
И дальше со слезьми, с плачем, с лесною, неведомой городскому человеку тоской: