Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Прошла тогда тайгою первая послевоенная большая экспедиция. Народ забубенный, лихой, не остывший еще с войны. В селах, где базировались, безобразничали, пили, шумели, дело доходило до драк и поножовщины. Все лето мотался Глохлов от одной партии к другой, утихомиривал, составлял протоколы, грозился и наказывал. В Буньском и не бывал. Только вернется с Окунайки, а уже сигналят с Торомы. А до Торомы триста верст тайгою и пятьсот рекой. Ни лодочных моторов, ни вертолетов, самолеты, и те "Як-12", летали в неделю раз, по трассе всего четыре посадочные площадки было.
Тогда-то вот у охотника Макара Владимировича Почогира - Ганалчи и ограбили лабаз. Событие это потрясло эвенков. Никогда не бравшие чужого, привыкшие только к доброй встрече с человеком в тайге, охотники были не столько возмущены случившимся - возмущение для эвенков в общем-то редкое чувство, - сколько напуганы.
Как это - не зверь, человек сломал охотничий лабаз, ограбил его, испоганил все вокруг и ушел? Как же это может быть? Для чего так?
Глохлов приехал в кочевье Почогиров.
- Все забирал, мука забирал, сахар забирал, крупа, олений упряжь, чагой даже, гурумы, лыжи… - перечислял охотник, покачивал головой, словно жалея не то, что пропало, а того, кто совершил преступление. - Зверь, однако, кушать хочет и ребенка у другого зверя возьмет. Все, что скрадет, все берет. Зверь, однако! Зачем человек так? Человек не зверь, однако. Лабаз ломал, дверь ломал. Все, все брал. Зачем? Кушать надо, возьми. А так зачем? Не зверь, однако, человек! Шибко нехорошо. Шибко худо.
- Что еще у вас в лабазе было? Все, что вы сказали? - смущаясь, он все еще не привык к роли человека, которому до всего дело, спрашивал Глохлов.
- Чай был. Карошай чай. Плитка двенасать штук. Большая плитка, и на ней два рука. Белый рука, черный рука - сдраствуй делат.
Осмотрел Глохлов самым тщательным образом и место происшествия. В тайге, неподалеку от лабаза, обнаружил обрезки упряжи, чагой порубили на дрова, нашли и гурумы, и лыжи, на них пробовали ходить по траве и поломали. Ганалчи долго держал в руках сломанную лыжу, разглядывал ее, будто пытаясь понять, для чего потребовалось человеку летом становиться на лыжи.
"Что делать? - думал Глохлов. - Вернуться в Буньское? Вызвать следователя? Но на все это уйдет мною времени. И экспедиция тоже уйдет далеко. Где тогда искать партию? Останутся ли какие улики? Какие доказательства, что лабаз обокрали экспедиционники? Единственная улика - чай, эти необыкновенные плитки, на обертках которых "рука рука сдрасте делат"".
И Глохлов принял решение. Две недели шел он по таежным следам экспедиционной партии, точно не зная, та ли, в которой идет преступник. А если нет, то начинай все снова. Партий в том году в тайге было добрых два десятка. Оброс Глохлов за две недели, отощал, оборвался, но все-таки нагнал геологов. Вывалился из тайги на их стоянку и в первый же вечер у костра увидел в руках у одного из парней необычную плитку чаю.
Парень снял обертку, кинул ее в костер, и Глохлов, достав прутиком уже занявшуюся было огнем бумажку, сказал:
- Хороший чаек пьете.
- Выдержанный, - осклабился "чаевник". На обертке стоял год выпуска - 1924-й. С тех пор и лежал в лабазе у охотника и пролежал бы еще. "Для черного дня", - объяснил потом Ганалчи Почогир.
Каким же он должен быть, этот черный день, коль только что минуло военное лихолетье?
С тех пор и занялась у Глохлова дружба с семьей Почогиров, а через них - и со всеми эвенками…
7 октября, вниз по реке
Остановились на ночевку возле скрадня - врытой в землю бочки с бензином. Заправив бачок и две канистры, Глохлов решил, что идти в сумерки рекою опасно, лучше дождаться утра, переночевав тут.
Нарубили лапника для подстилки, соорудили навес на случай дождя ли, снега, вскипятили чай и теперь вот грелись у огня.
- Знаешь, Комлев, а ведь это ты убил Алексея Николаевича.
- Так ведь я вам говорил…
- Нет, не так, как говорил. По-другому. Ты его не случайно убил.
- Это как же так?
- А вот так! А как, я тебе рассказать могу. Только лучше тебе самому правду сказать. Все равно ложь-то вскроется.
- Ин-те-е-е-ресно, - Комлев наклонился к Глохлову, чтобы лучше разглядеть его лицо.
- Интересно или нет, но не получается в жизни так, как ты говоришь. Не так все было, Комлев, не так.
- А как же?
Не обращая внимания на вопрос, Глохлов продолжал:
- Что не так, ты сам знаешь. Но вот силы-то, мужества гражданского у тебя не хватает, чтобы признаться.
- Вымогательство это, вымогательство…
- Ишь ты, какими оборотами-то…
- Не по закону опять же действуете. Хотите добиться нужных вам показаний. Это мы знаем. Учены.
- Что, не в первый раз дело с милицией имеете?
- В первый ли, в последний, Матвей Семенович, только я вот что скажу. Вы при оружии да при силе. Вы, конечно, из меня что угодно выбить можете, вы даже меня и прикончить можете, - снова вроде бы начал бледнеть лицом Комлев, снова задрожал его голос. - Но я вам вот что скажу: не имеете права. Не имеете! - он уже кричал, поднявшись на ноги и пятясь от костра в темноту.
- То ли и вправду псих, то ли играешь психа, - спокойно сказал Глохлов и вдруг жестко приказал: - Сядь! Ты у меня арестованный! И кончай припадничать! Сядь!..
- А что, бить будете, да? Бить? А может, совсем убьете? Так ведь я вот, - он вдруг рухнул на колени и пошел на них, вытянув вперед руки, - прощения прошу. Не убивайте, не убивайте, жить охота мне. Дети у меня! - Он уже кричал на всю тайгу, кажется сам веря в то, что Глохлов вот тут сейчас выпустит в него обойму из пистолета.
На какое-то мгновение Глохлов растерялся, а растерявшись, вдруг поймал себя на желании и впрямь ударить Комлева, уж очень противен был он. Комлев нарочно хватил себя рукою за лицо. Сорвал подсохшие на ранах струпья, и, замарав ладонь кровью, тянул ее к лицу Глохлова:
- На вот, пей кровь-то! Пей! Только хрен тебе! - вдруг взвизгнул Комлев, и лицо его разом вытянулось. - Не убьешь и не тронешь! Ты меня, если что, на себе потащишь, сам сухаря последнего не сожрешь - мне отдашь. Я к тебе законом привязан, законом! Куда ты от него денешься? Он к тебе еще больше, чем ко мне, закон-то, строг. Ha-ко, выкуси! - И поднял перед лицом сложенные в фигу пальцы.
И, задохнувшись, словно только что вбежал в гору, сел у костра, отплевываясь. Плевки шипели на углях, а Глохлов, скрытый пламенем костра, сидел, чуть отодвинувшись в тень, так и не проронив за все время ни слова, обескураженный выходкой Комлева.
А тот, отплевавшись и отдышавшись, снова говорил, но теперь уже ровным голосом:
- Я, майор, законы и кодексы не хуже твоего знаю. И ты меня на бога не бери. Мы тоже не какие-нибудь темные, мы советские тоже люди. Знаем, что к чему. На кой ты на меня убийство лепишь? На кой? За что?
- А за то, что ты золото, Комлев, крал! - Глохлов и сам не ожидал, что так ответит. Получилось это как-то помимо воли. - Крал. А на этом тебя Многояров и поймал. А ты ему за это пулю…
Комлев что-то хотел сказать, но только охнул там за пламенем, словно бы обжегся.
Замолчал и Глохлов. Тягчайшей была тишина, и даже пламя горело, беззвучно пожирая сухое дерево.
- Что молчишь? - некоторое время спустя спросил Глохлов.
- А что мне говорить-то?
- Золото крал?
- А ты видел?
- Не видел, да знаю.
- Докажи!
- Докажу.
Совсем мирная шла беседа. Только в голосе Комлева появилась едва уловимая неуверенная нотка, тогда как голос Глохлова звучал спокойно и уверенно!
- Знаю, как все было, Комлев, знаю. И доказать сумею. Золото-то под мошонкой прятал?
Глохлов шел в атаку, шел, не боясь "засветить" свою версию, которую выстроил за эти два дня пути. Он не видел Комлева, но даже отсюда, со своего места, почувствовал, как вздрогнул тот.
- Ну что, не так? Давай побеседуем. - Глохлов, не вставая, передвинулся ближе к Комлеву. - Глаз на глаз.
- У меня-то он один, у вас два. Глаз на глаз не выходит, - попробовал отшутиться Комлев.
- Не получилось шутки, Комлев, не получилось. Страшно, что говорю-то я. Что, знаю?! А?
- А я с вами не хочу глаз на глаз, - и повернулся спиной, устраиваясь на лапнике и прикрываясь полушубком.
"Знает, все знает, - словно током ударило Комлева. - Как быть теперь?"
- Боишься. Ну, раз боишься, значит, расколешься, Комлев, не сегодня, так завтра. Не крути, запутаешься. Облегчи душу-то. А то ведь все думаешь, думаешь, так ведь и в дурдом попадешь, а, Комлев?
Комлев молчал. "Знает! Знает! - молотом колотило в голову. - Как же быть-то? Как?"
А Глохлов все говорил и говорил.
- Ну, что молчите-то, Комлев? Может быть, протоколом все оформим? По закону?
Комлев молчал, кругом стояла гнетущая тишина.
Глохлов встал, почувствовав, как глубоко в кости шевельнулся осколок, и начал оправлять костер. "Ознобил, ознобил рану", - подумал, устраиваясь поближе у огня.