…Мирл нервничал. Ругань вызывала в нем желание пустить в ход надежные свои клыки. И, как только он почуял в лесу движение, вскочил и, еще не зная, кто там, понесся к кустам, низко, по-медвежьи, опустив голову. Навстречу выскочил Кенграй. Но перестраиваться было уже поздно. Да и Кенграй понял намерение Мирла. А Кенграй, опытный боец, участвовавший во многих смертельных собачьих поединках, привык сам нападать. Он помчался аллюром.
Мирл, словно раздумывая, несколько сдержал прыть. Кенграй принял это за неуверенность. Инстинкт подсказывал: наступил момент вцепиться в горло. Мирл отлично знал: стоит чуть повернуться боком, мощный удар сшибет его с ног. И он грудью встретил Кенграя. Псы сшиблись, вздыбились. Совсем как люди, обхватили друг друга сильными лапами и наносили удары клыками.
Пларгун выбежал на яростный, захлебывающийся рык. У нивхских каюров и охотников существует своеобразный этикет: когда люто дерутся псы разных хозяев, подоспевший хозяин сильно избивает свою собаку, деликатно отстраняя чужого пса. Озверевших собак можно растащить только с помощью палки.
Пларгун прикладом отбросил Кенграя. Не успел Кенграй прийти в себя от ошеломившего его удара, как Мирл повис на его загривке. Теперь нужно было убрать Мирла, и юноша ударил его по плечу. По спине нельзя: можно повредить позвоночник. Юноше с трудом удалось разнять разъяренных псов.
- Болван! - вскочил Нехан, когда Пларгун подошел к костру. - Ты что, первый день на свете живешь: не знаешь, что ружьем бить собак нельзя!
И, поймав на себе удивленный взгляд юноши, пробурчал:
- Для тебя же стараюсь. - И посмотрел на старика.
- Грех, сын, собаку ружьем наказывать, - сказал старик. - Грех. Звери и птицы откажутся подставлять этому ружью удобное место.
Пларгун молча подсел к низкому столику - пыршу и стал закусывать остывшим мясом и юколой.
- Собрались сниматься? - спросил он, не глядя ни на кого.
- Почему ты решил, что мы собрались сниматься? - вопросом ответил старик.
- Полог-то зачем сняли?
- Сам сжег и еще спрашивает, - сдерживая злобу, сказал Нехан.
Пларгун недоуменно взглянул на то место, где стоял полог, и увидел обгорелые лоскуты брезента, остывшую печь и черную от сажи кастрюлю. Без слов было понятно, что полог сгорел от искры.
Пларгун закусил губу. Искра могла упасть и на жилую палатку. А там - зимняя одежда, спальные мешки, охотничье снаряжение… От тяжести вины стало невмоготу. Пларгун громадным усилием подавил вырывающееся рыданье.
Смотреть в глаза старшим было невыносимо, он уставился застывшим взглядом на противоположный берег реки.
Его о чем-то спрашивали. Голоса доносились откуда-то издалека, приглушенные, невнятные, как из-под земли. Пларгун ничего не понимал.
Он очнулся, когда к его плечам прикоснулись руки старика.
- Спрашиваю тебя: что случилось с головой?
Пларгун непонимающе взглянул на старика.
- Что с головой случилось, спрашиваю.
Только теперь Пларгун почувствовал, как болит голова…
Старик легонько прикоснулся к голове, снял повязку, внимательно осмотрел ушибленное место.
- Большая ссадина. Может, серьезно. Волосы остричь надо, рану йодом облить надо. Повязку хорошую сделать надо. У нас же есть походная аптечка.
Подошел Нехан. Участливо поцокал.
- Да-а, серьезное это дело.
Пока старик накладывал повязку, Нехан молча смотрел на потухший костер и о чем-то думал.
Йод мучительно жег. В голове стучало. Слезы выступили на глазах.
- У него очень серьезная рана, - сказал Нехан так, будто Пларгуна здесь не было.
- Она скоро затянется, - предположил Лучка.
- Я считаю, что Пларгуна нужно везти в больницу, - ни на кого не глядя, продолжал Нехан.
- Как его повезешь отсюда? На чем?
Пларгуну хотелось заснуть, положить голову на что-нибудь мягкое, теплое. Разговор старших совсем не интересовал его, будто говорили не о нем. И смысл разговора не доходил до сознания.
- Километрах в сорока отсюда есть стойбище рода Такквонгун - таежных охотников. Там помогут. Где на лодках, где пешком. Нашему другу надо в больницу.
- А дойдет ли пешком? - усомнился старик. - Ведь это далеко. Нужно идти через перевал.
Не найдя решения, Лучка отрешенно попыхивал трубкой.
И тут старшие увидели, как юноша медленно обернулся к ним. Лицо его, до этого безразличное ко всему, стало осмысленным.
- Что вы говорите?..
Старшие молчали. Нехан глянул на Лучку, как бы прося поддержки.
- Слушай, нгафкка, - сказал он. - Мы еще не знаем, к чему приведет твоя ссадина. Может случиться осложнение. И мы со стариком ничего лучшего не нашли, как отправить тебя в поселок. Тебе необходимо в больницу, к врачам.
Пларгун молчал. В тоне Нехана - явно подчеркнутое участие. А может быть, это только казалось?.. Спокойно и уважительно, как подобает говорить со старшими, Пларгун ответил:
- Я очень огорчен, что своим нелепым поступком причинил вам столько хлопот. Но вряд ли вы будете спокойны, если в таком состоянии я пойду через тайгу в сопки. Череп, к счастью, не поврежден. Ссадина залита йодом. А йод - сильное лекарство. Давайте подождем немного. Если будет хуже, я приму ваше мудрое предложение.
Пларгун сам удивился себе. Как это он сумел сказать все так хорошо и складно?
Нехан нетерпеливо повел плечами и сказал мягко:
- Нгафкка, ждать никак нельзя. Я же сказал: может быть осложнение. Тогда врачам будет трудно. Ведь повреждена голова, а не что иное! - Нехан многозначительно постукал пальцами по виску.
Мудрость юноши только проклюнулась мокрым птенчиком и умерла тут же под строгим взглядом Нехана. И ничего он не нашел лучшего, как сказать:
- Все-таки надо подождать. Я думаю, все будет хорошо…
- Я старший здесь! Я начальник! - закричал вдруг Нехан. - И отвечаю за всех! Я требую не возражать мне.
Старик пристально, с прищуром, взглянул на разошедшегося Нехана.
- На пострадавшего человека грех кричать, нгафкка…
Прошло еще два дня. Ссадина затягивалась. Голова прояснилась, освободившись от тупой и нудной боли. Никто не возвращался к разговору об уходе Пларгуна в поселок.
За это время Нехан и Лучка справились с избушкой. Звеньевой отстранил Пларгуна от работ - тому нужен покой. Юноша трудно переживал вынужденную бездеятельность. И нет-нет да подсоблял в чем-нибудь.
Было решено - не задерживаясь, перекинуться к Трем ключам и в два-три дня поставить избушку для Лучки. Но Нехан вновь завалил медведицу, и это задержало переброску на юг.
К тому же Лучка настаивал, чтобы ритуал проводов медведицы к Пал-Ызнгу был соблюден до конца. У тайги свои законы, утверждал старик. Они от человека не зависят. Надо эти законы соблюдать. Нельзя гневить Пал-Ызнга. А то он болезни и неудачу на людей напустит.
Все сознавали, что время торопит, но Нехан понял: возражать нельзя. Старик не простит неуважения к обычаям.
Игрищ не было, да и не могло быть: людей-то всего трое. Зрелищная часть праздника начисто исключалась. Из-за отсутствия нгарков - представителей рода ымхи - ритуал сократился до крайнего минимума. Оставалось только изобразить финал - проводы медведя к хозяину гор. Для этого требовались жертва и гостинцы.
Гостинцами могут быть клубни саранки, крупа и обязательно мос - своеобразное блюдо, приготовленное из ягод и студня из вареной рыбьей кожи. Мос - пища богов. А в качестве жертвы приносят обычно собаку.
Увешанный всевозможными гостинцами, сопровождаемый собакой, медведь, а точнее - душа медведя, отдавшая свою плоть людям, идет к Пал-Ызнгу - богу охоты и тайги - и передает ему просьбы людей. А просьб у людей много: чтобы охотнику способствовала удача, чтобы голод не посещал селения, чтобы никто в роду не болел…
Нехан попытался было предложить отдать Кенграя в жертву. Тем более Кенграй - уйхлад. Старик, внимательно слушавший Нехана, вовлеченный в сложную игру обычаев, упорно молчал, потом недовольно крякнул, всем видом выражая несогласие.
И мос не стали варить - дело это хлопотливое. Да и не взяли с собой юколу тайменя, толстая кожа которого идет на студень. Жертва символическая: немного юколы, горсть крупы, несколько пачек махорки, папирос (хорошо, хоть старик курит) и спичек, несколько кусков сахару.
Старик сколотил "дом" - ящик с двускатной крышей, положил в него кости и головы медведей и вознес его на настил лиственницы. Нехан помог поставить у "дома" прунг - священные молодые елки, украшенные священными стружками - нау. Все предметы, имевшие какое-либо отношение к святому зверю, должны лежать в одном месте, которое отныне становится священным. У этого священного места нивх обращается со своими нуждами к Пал-Ызнгу. Но и здесь допустили нарушение. На священное место отнесли только символическую жертву: "гостинцы", испачканный кровью медведя еловый лапник, который подкладывали под мясо, импровизированные носилки, головешки от костра. Никто, конечно, и не намеревался пустить в ход рюкзаки, посуду и другую утварь, тоже имевшие какое-то отношение к медведю…
На все это ушел еще один день… Только с рассветом нового дня с набитыми рюкзаками пошли они по распадкам в сторону полудня, к Трем ключам.
Было решено не отвлекаться на охоту, чтобы сразу приступить к постройке избушки для Лучки.
Три ключа - это падь, место слияния трех ключей, которые, извиваясь, врезались в темнохвойные сопки. Сопки богаты брусникой. По обоим берегам ключей - мари, красные от клюквы. Отличное охотничье угодье!
Сруб рубили буквально от зари до зари. К исходу второго дня избушку накрыли крышей из жердей и корья, насыпали поверх земли. Ночевали у нодьи - долгого таежного огня…