С высоты мы, безусловно, видны неприятелю. Он выслеживает нас, как чайка рыбу. Чтобы скрыться от него, мы должны зарыться глубже в море. Но под ногами опять слышен железный скрежет. А каждый посторонний звук, врывающийся внутрь лодки, теркой царапает нервы.
Дальше и дальше от этой проклятой мели! Только бы не заклиниться между камней!
Бухнуло что-то за кормой, точно кто молотом ударил по корпусу лодки. Матросы съежились и молча переглянулись холодными взглядами.
В горле у меня до боли сухо.
Наконец глубина в сто тридцать футов.
Ложимся на дно.
- Горячего чаю мне! - резко выкрикивает командир из офицерской кают-компании.
В матросском отделении матрос Залейкин налаживает свою мандолину.
Возвращаемся в свой порт.
Ночь. Не уснешь никак. Не спят и другие матросы. Зобов рассказывает им об астрономии. Залейкин несет:
- Нет, вот у нас в Пензенской губернии девки - так уж девки!
- Хороши?
- Эх, чудак! Наши девки черноземные, хлебные. Поглядеть - малина, а чуть прикоснешься - ток электрический!
- Только, говорят, толстопятые больно, - вставляет кто-то.
- А ты любишь овечьи ножки, как у городских. Нет, наши плотно на земле стоят. Бывало, пока ее за угол затащишь - весь потом обольешься. Значит, в поте лица добывай себе удовольствие. Так, что ли, в писании говорится, а?..
Кто-то грустит, что из дому давно нет писем.
В офицерской кают-компании сражаются в шахматы.
Выхожу на верхнюю палубу. Никого нет. Только на рубке двое несут свою вахту: старший офицер Голубев и рулевой Мазурин. Поднимаюсь к ним и присаживаюсь на край рубки.
- Не спишь, Власов? - спрашивает старший офицер.
- Освежиться захотелось, ваше благородие.
- Признайся уж откровенно, - зазноба не дает покоя?
- Мышка соломку точит и то любви хочет, а я чистый хлеб ем да какао пью!
Такая приятная ночь, что говорить не хочется.
Стучат дизель-моторы, нижут морской простор, как швейные машины. "Мурена", без огней, черная, несется по глади моря, словно испуганная рыба. Вдоль ортов с шумом струится пена.
Я глотаю соленый воздух, а из головы не выходит Полина. Тоска по ней разрывает грудь. Чтобы забыться, смотрю в небо. Усеяно оно зернами золотой чечевицы. С правого траверза - недавно родившаяся луна. Где же горы на ней, как объяснял Зобов? И кажется уже, что это не луна, а серебряный ноготь, что состриг бог с большого пальца ноги. Ангелы не успели подхватить его, он повис в темно-синем воздухе. И опять мысли, как перелетные птицы, несутся туда, на берег…
Так просидел до зари, пока не вошли в свою гавань.
Я отправился к Полине прямо на квартиру. Застал ее дома. В средине узкой и длинной комнаты, с одним окном, она примеряла на манекене какое-то платье.
- Здравствуйте, Полина!
- А, вернулся…
Нехотя протягивает холодную руку и продолжает свою работу.
- Что с тобой, дорогая? Заболела, что ли?
- Да.
- Чем же это?
- Сердечной болью.
- Это что же за болезнь такая?
На мне недоверчиво-пытливый взгляд Полины. Спрашивает с раздражением:
- Лучше скажи-ка, как поживает твоя драгоценная жена?
Я в недоумении.
- Какая жена?
- Какие бывают жены у людей.
- Это кто же тебе набрехал?
- Слухами земля полна.
Голос у Полины сухой, как осенняя полынь.
Я понял лишь одно, что между нами все кончено. Счастье провалилось в черную яму. Кто ее выкопал? В замутившейся голове нет ответа.
На комоде скучно тикает будильник. Весь пол в разбросанных лоскутках. На столе - швейная машина, утюг, куски разрезанной материи. И вдруг - откуда он взялся? Передо мною, у противоположной стены, стоит страшно знакомый матрос: крупный и взъерошенный; весь вытянулся, точно на адмиральском смотру; на безусом, как у актера, лице движутся скулы; желтые глаза округлились; в одной руке - крепко сжатая фуражка, и я никак не могу прочитать на ней золотую надпись.
Зарябило в глазах.
Перевожу взгляд на Полину. Испуг и тревога у нее на лице. Опять смотрю в сторону противоположной стены. И только теперь замечаю большое трюмо, а в нем - мое отражение.
- Прощай, Полина, навсегда!
И уже в дверях дрогнувший голос толкнул в сердце:
- Подожди, Сеня!.. Вернись…
Я послушался.
На мою грудь падает темно-русая головка. Отчаяние, скорбь, признание, жалобы на безотрадное одиночество вырываются вместе с рыданиями. Мне всегда больно смотреть на женские слезы, в них есть что-то детское, беспомощное. Я клянусь, утешаю, целую милое лицо, соленое, как море…
Стало тихо. Ясным небом засияла душа. Передо мною, как два маяка с синими огнями, мерцают глаза. В них - призыв земли, в них - радость солнца.
Целый день льет дождь. Поэтому матросы никуда не уходят с базы. На "Амуре" стоит гул человеческих голосов и музыки.
Я насытился сведениями о войне и передаю газету Зобову.
- Может, заглянешь?
- Зачем?
- О войне здорово пишут.
- Нет, спасибо. Об этой человеческой глупости я почитаю потом, когда умные и добросовестные люди напишут серьезные книги.
Зобов сидит на рундуках и усердно занимается починкой своих старых штанов.
Меня все больше и больше интригует этот несуразный с виду человек. Я знаю почти всю команду, знаю, откуда каждый явился сюда, кто женат, кто холост, - все знаю. Но кто такой Зобов? У него широкие ладони, толстые пальцы в заросших шрамах, со сбитыми, кривыми ногтями. Словом, у него руки, испытанные в физической работе. Это наводит на некоторые догадки - и только. Прошлое его не известно. В настоящем недовольный человек, который все подвергает злой критике. Сейчас он рекомендует мне мир с очень плохой стороны. Всюду очень мало добра и очень много зла. Для него красота природы, что приводит меня восторг, - только декорация. За нею он видит разбой, душегубство. И люди, поднявшиеся в своих знаниях до величайших высот, занимаются тем же разбоем, что и животные, - рвут и гложут друг друга.
- А ты? - спрашиваю я.
- И я! - мрачно восклицает Зобов. - Потому что я тоже живу на грешной земле. И мне некуда деться: если бы можно переселиться на одну из планет, я охотно бы это сделал…
Против нас под звуки гармошки матросы танцуют краковяк.
Зобов смотрит на них и других матросов и хмурит большой лоб. Потом опускает свою отяжелевшую голову, думает.
- Эх, сколько в людях дури! - снова заговаривает Зобов.
- А именно? - спрашиваю я.
- Посмотри вон на Мазурина.
Мазурин - наш рулевой. Он стоит недалеко от нас, переодетый в новую форменку, и не знает, куда приколоть на груди георгиевский крест.
- Не вижу тут никакой дури.
- А сейчас узнаем.
Зобов подзывает Мазурина и спрашивает его:
- Ты имеешь еще один крест, не георгиевский, а другой?
Мазурин не понимает и таращит глаза.
- Ну, что дали тебе при крещении?
- Ношу, а что?
Зобов злорадствует:
- Так. Значит, на одной и той же груди у тебя два креста: на одном изображен распятый Христос, а на другом - Георгий Победоносец. Скажи теперь, во имя чего ты носишь первый крест и во имя чего второй?
- Блажной ты - и больше ничего! - бросает Мазурин и уходит.
- Ну и беспроволочный! - восторгается один матрос, глядя на Зобова. - Выходит, значит, что один крест дают человеку, чтобы не проливал людскую кровь, а другой за то, что пролил кровь. Здорово загнул!
- Ну, что скажешь на это? - обращается ко мне Зобов.
Говорить мне нечего, и я молчу.
Мысли Зобова пристают к моему мозгу, как репей к овечьей шкуре, и не дают покоя.
В душе, как воды в Бискайском заливе, бушуют вихри чувств. Начинаю яростные атаки, бурный натиск на Полину. Но она проявляет упорное сопротивление.
- А потом что?
Когда она задает этот вопрос, у нее трагически заостряется лицо.
- Что потом? Жизнь покажет путь…
- А если случится?..
Краскою стыда, словно малиновым соком, наливается ее лицо.
- Будем вместе радоваться новому человеку.
- Хорошо ты, Сеня, поешь, но только… Уж лучше по закону, как и все добрые люди делают.
- При чем тут добрые? Венцы и на мерзавцев можно надеть!
Она хотела что-то возразить, но я перебиваю ее и начинаю злобно издеваться:
- Хочешь, Полина, я водолазные колпаки принесу. Надраю их песком - лучше венцов заблестят. Надвинем их на головы и айда на лодке вокруг каменного мола. Не три, а тридцать раз можем объехать. Морской ветер пропоет нам: "Семен и Полина! Оставьте своих родителей и пришвартуйтесь друг к другу крепкими канатами любви. И ликуйте, ликуйте так, чтобы самого бога покорежило". А мой друг и приятель радиотелеграфист Зобов сделает нам наставление насчет супружеской жизни. Ты как-нибудь поговори с ним. Это замечательный человек. Он тебе расскажет о разных людских комедиях. Ха-ха… Было время, когда люди обходились без попов: любили, родили, умирали. Потом появились актеры…
Полина смотрит на меня с испугом, как на сумасшедшего. Потом у нее набухают веки, а из васильковых глаз, словно от увядающей осени, сочится печаль.
Я обезоружен и смят.
Что такое любовь?
На это не может ответить даже сам Зобов.
Наступил торжественный день.
Ровно два года тому назад наша "Мурена" оставила чрево строительных верфей и впервые сползла на воду. Вот почему этот день считается днем рождения ее, и мы его празднуем.