- Не бойтесь, барин, бог поможет, ничего, выпутаемся…
Потом он сразу постарался переменить разговор.
- Ну, барин, вы человек новый, и я вот расскажу всю нашу работу, то есть как за нее приняться. Вы назначены в кубочную, где и я работаю. У нас два сорта рабочих - кубочники и печники. Есть еще литейщики, которые белила льют, так то особа статья. Печники у печки свинец пережигают, а кубочники этот самый свинец в товар перегоняют, и уж из товара литейщики белила льют… Кубики бывают сперва-наперво зеленые, потом делаются серыми, там белыми, а потом уж выходят в клейкие, в товар. Где в два месяца выгоняют кубик в товар, где в три. У нас месяца в два с половиной, потому кубочные жаркие. Зеленый кубик для работы самый вредный, а клейкий самый трудный - руки устают, мозоли будут на руках. Вот вы теперь со мной рядом, будете заместо офицера, который, я говорил, в больницу ушел, а кубик остался клейкий…
- Стало быть, трудно будет?
- Ничего, я помогу; а теперь, барин, усните, завтра в пять часов вставать, ложитесь.
- Благодарю вас, благодарю! - со слезами выговорил Луговский и обеими руками крепко пожал руку
собеседнику.
- Спите-сь, спокойной ночи! - проговорил тот, вставая.
- А ваше имя-отчество?
- Капказский - так меня зовут.
- Нет, вы мне имя-отчество скажите…
- Нет, барин, зовите Капказский, как и все!
- Не хочу я вас так называть, скажите настоящее имя…
- Был у меня на Капказе, в полку, юнкарь, молодец, словно и вы, звал он меня "Григорьич", зовите и вы, если уж вам угодно.
- А вы, Григорьич, кавказец?
- Да, Тенгинского полка…
- Так и я Тенгинского, юнкером служил в нем.
- Эх, барин мой родной, где нам пришлось свидеться!..
Слезы градом полились у обоих горемык, родных по оружию. Крепко они обнялись и заплакали…
- Милый мой барин, где нам пришлось встретиться!.. - всхлипывая, говорил кавказец.
- Чего вы там, черти, дьяволы, спать не даете! - послышался чей-то глухой голос из угла…
Кавказский оправился, встал и пошел на свое место.
- До завтра, барин, спите спокойно! - на пути выговорил он.
- Прощай, Григорьич, спасибо, дядька! - отвечал Луговский и навзничь упал на грязный пол.
Измученный бессонными ночами, проведенными на улицах, скоро он заснул, вытянувшись во весь рост. Такой роскоши - вытянуться всем телом, в тепле - он давно не испытывал. Если он и спал раньше, то где-нибудь сидя в углу трактира или грязной харчевни, скорчившись в три погибели…
А уснуть, вытянувшись во весь рост, после долгой бессонницы - блаженство.
III
В соседней с заводом церкви ударили к заутрене. В казарму, где спали рабочие, вошел ночной сторож, ходивший в продолжение ночи по двору, и сильно застучал в деревянную колотушку.
- Подымайтесь на работу, ребятишки, поды-майсь! - нараспев прикрикивал он.
- Эй, каторга - жисть. Господи, а-а-а! - раздался в ответ в углу чей-то сонный голос.
- Во имя отца и сына и святого духа, - забормотали в другом.
- На работу, ребятишки, на работу! - еще усилил голос сторож.
- Чего ты, осовелый черт, дармоед копейкинский, орешь тут, словно на панифиде? - вскочив с полу, зыкнул на него Пашка, прозванный за рост и силу атаманом.
- Встал, так и не буду, и уйду, чего ругаешься, - испуганно проворчал сторож и начал спускаться вниз.
- Паша, а фискал-то тебя боится, науку, значит, еще не забыл, - сказал Пашке один из рабочих подобострастно заискивающим голосом.
- Вставать в кубочную, живо! - скомандовал Пашка, и вся эта разношерстная ватага, зевая, потягиваясь, крестясь и ругаясь, начала подниматься. В углу средних нар заколыхалась какая-то груда разноцветных лохмотьев, и из-под нее показалась совершенно лысая голова и заспанное, опухшее, желтое, как шафран, лицо с клочком седых волос вместо бороды.
- Вставайте, братцы, пора, сам плешивый козел из помойной ямы вылезает, - указывая на лысого, продолжал Пашка. Многие захохотали: "козел" отвернулся в угол, промычал какое-то ругательство и начал бормотать молитву.
Понемногу все поднялися поодиночке один за другим, спустились вниз, умывались из ведра, набирая в рот воды и разливая по полу, "чтобы в одном месте не мочить", и, подымаясь наверх, утирали лица кто грязной рубашкой, кто полой кафтана…
Некоторые пошли прямо из кухни в кубочную, отстоявшую довольно далеко на дворе.
Разбуженный Кавказским, Луговский тоже умылся и вместе с ним отправился на работу.
На дворе была темь, метель так и злилась, крупными сырыми хлопьями залепляя глаза.
Некоторые кубочники бежали в одних рубахах и опорках.
- Холодно, дядька! - шагая по снегу и стуча зубами от холода, молвил Луговский.
- Сейчас, барин, согреемся. Вот и кубочная наша, - показывая на низкое каменное здание с освещенными окнами, ответил дядька.
Они вошли сначала в сени, потом в страшно жаркую, наполненную сухим жгучим воздухом комнату.
- Ух, жарища! - сказал кавказцу Луговский.
- Тепло, потому клейкие кубики есть, они жар любят, - ответил тот.
Луговский окинул взглядом помещение; оно все было занято рядом полок, выдвижных, сделанных из холста, натянутого на деревянные рамы, и вделанных, одна под другой, в деревянные стойки. На этих рамах сушился "товар". Перед каждыми тремя рамами стоял неглубокий ящик на ножках в вышину стола; в ящике лежали белые круглые большие овалы.
- А вот и кубики. Их мы сейчас резать будем! -
показал на столы кавказец и подал Луговскому нож особого устройства, напоминающий отчасти плотнический инструмент "скобель", только с длинной ручкой посредине.
- Это нож, им надо резать кубик мелко-намелко, чтоб ковалков не было. Потом кубики изрежем - разложим их на рамы, ссыпем другие и сложим. А теперь снимайте с себя платье и рубашку, а то жарко будет.
Луговский снял рубашку. Кавказец окинул его взглядом и, любуясь могучим сложением Луговского, улыбнулся:
- Ну, барин, вы настоящий кавказец, вам с вашими руками можно пять кубиков срезать!
Луговский действительно был сложен замечательно: широкие могучие плечи, высокая, сильно развитая грудь и руки с рельефными мускулами, твердыми, как веревки, показывали большую силу.
Он начал резать кубик. Мигом закипело дело в его руках, и пока кавказец, обливаясь потом, тяжело дыша, дорезывал первый кубик, Луговский уже докончил второй. Пот лил с него ручьем. Длинные волосы прилипли к высокому лбу. Ладонь правой руки раскраснелась, и в ней чувствовалась острая боль - предвестник мозолей.
- Ай-да барин, наше дело пойдет! - удивился Кавказский, смотря на мелко изрезанные кубики.
- Хорошо?
- Лучше не треба! Теперь раскладывайте его на рамки, вот так, а потом эти рамки в станки сушить вставим.
Сделано было и это. На дворе рассвело…
- Теперь вот извольте взять эту тряпицу и завяжите ей себе рот, как я, чтобы пыль при ссыпке не попала. Вредно. - Кавказский подал Луговскому тряпку, а другой завязал себе нижнюю часть лица. Луговский сделал то же. Они начали вдвоем снимать рамки и высыпать "товар" на столы. В каждой раме было не менее полпуда, всех рамок для кубика было десять. При ссыпке белая свинцовая пыль наполнила всю комнату.
Затем кубики были смочены "в препорцию водицей", как выражался Кавказский, и сложены. Работа окончена. Луговский и Кавказский омылись в чанах с водой, стоявших в кубочной, и возвратились в казарму, где уже начали собираться рабочие. Было девять часов. До одиннадцати рабочие лежали на нарах, играли в карты, разговаривали. В одиннадцать - обед, после обеда до четырех опять лежали, в четыре - в кубочную до шести, а там - ужин и спать…