- Стесняется, - усмехнулся Чекан.
- Не хочет!
- Значит, не хочет.
- Вот богу не молитесь, а вера в вас есть. И что это такая вера негодная - вечерок чураться? Зато тут шляются…
Она повернулась вбок и пихнула Алеху обеими руками в грудь.
- Брысь же ты, шалопутный!
И сказала подруге:
- Аганька, дай ему по губам, скорее отстанет! Ишь, кот! Только и знает лизать сметану из чужого горшка!
В избе вдруг стало тихо. Потный, очумелый ухажер сполз с девичьих коленей, заозирался. Его девка спешно поправила кофту, наполовину расстегнутую. С печи, поверх матицы, выглянула сама Дарья, дремавшая там в тепле.
Чекан сообразил: это его появление встревожило всех. "Гликось, избач тута!" - зашептались девки. "Разгонять, наверно, явился!" - тихо произнес кто-то из парней. "А пусть спробует разогнать!" - погрозился другой.
- Эй, что там за шепотки про избача? - спросил Чекан, приподнимаясь со скамейки и вглядываясь в настороженные лица. - Или уж попросту нельзя заходить?
- Так ты же партейный! - мощно прогудела с печи Дарья. - От того и смутно. Вся тутошняя головка без заделья во двор пяткой не ступит.
- Значит, и я имею заделье.
Чекан ответил весело, добродушно, а Катька снова усадила его рядом и отчеканила во весь голос:
- Дарья, ты в кем не сумлевайся! Он подобру здеся. Я его позвала. А вы, девки, перестаньте-ко пялиться! Избач смирный. Но ты пошто, избач, без гармони?
- На квартиру зайти не успел, - соврал Чекан, - рассчитывал от ваших гармонистов попользоваться. Эй, Алеха, дай твою гармонь на часок.
- Катись прочь! - ругнулся тот, привыкший кобениться перед девками и парнями.
- Так ты тоже катись! - яро оборвала его Катька. - Не надейся, здеся тебе не поддует ни с какой стороны.
- Не шуми, конопатая! - приосанился Алеха, вздернув редкие усики.
- Я конопатая? Ах ты!
Катька огрела его по голове веретеном, девки зашумели, парни их поддержали - обзывать девушку, даже если она полезла в драку, не полагалось.
Ой, пимы мои, пимы!
Рваны голенищи.
Отгуляли богачи -
Загуляли нищи!
Катька, притопывая, пропела эту частушку прямо в лицо Алехи, все вокруг него засмеялись, он попятился под полати.
- Очень жаль, - огорчился Чекан. - Не захватил гармошку. Поплясали бы.
- Мы и без нее обойдемся, - задорно отозвалась Катька. - Аганя, бери гостя себе в кавалеры, покажем ему нашу "Ланцею"…
Этот стародавний танец, вихревой, вроде кадрили, исполнять в тесноте было немыслимо, но она схватила от устья печи железную заслонку и ударила по ней всей пятерней.
Звон заслонки в ритме, в стремительном беге всколыхнул примолкших вечерошников: послышалось сначала легкое притопывание каблуками, потом все громче и громче, наконец девки бросили прялки, отдались во власть парней и те, почти не сходя с места, ударились с ними в пляс.
Подруга Катьки тоже встала с лавки, протянула руку Чекану.
- Пошли!
Плясала девушка очень легко, чуть склоняя голову, и только вздрогнула, когда он нечаянно наступил ей на ногу.
- Извини, - произнес мягко Чекан.
- Ладно, - согласилась она. - Не больно ведь!
- А у тебя хорошее имя: Аганя!
- Агафья! Чего в нем хорошего! Так поп назвал.
Шаркание и стук каблуков, звон заслонки, самозабвенность танцоров продолжали нарастать, вся изба ходила ходуном. Чтобы слышать Аганю, Чекан наклонился к ней ближе. На него напахнуло вдруг вместе с ее дыханием ароматом свежего хлеба, парного молока и еще чем-то удивительно близким, как прибранной к празднику горницей в доме Лукерьи.
Даже не подумав, дурно это или хорошо, он чмокнул губами Аганину щеку и хотел повторить, но лампа на божнице погасла, столпотворенье мгновенно стихло.
- Не надо! - строго прошептала Аганя из темноты. - Не балуйся, ты нам не ровня…
Чекан ни одного слова в ответ произнести не успел, кто-то ловко и очень сильно ударил его кулаком в бок. И тотчас же где-то почти рядом озлобленно зарычал Афонька, распахнулась дверь, началась свалка, затем взревела гармонь, выброшенная на крыльцо. Группа парней вместе с Алехой ушла от двора. В избе сразу стало просторнее и свежее. Катька залезла на лавку и вздула лампу. Девки снова уселись с прялками. Агани среди них уже не было.
- Ей пора быть дома, - объяснила с большим сочувствием Катька. - Проживает-то не у отца с матерью, а у чужого дяди. Евтей Лукич шибко характером крутой. Никуда со двора ходить не велит. Тайком да молчком, покуда хозяина дома нету, прибегает она к нам на вечерки.
- У Евтея в батрачках живет?
- Кабы в батрачках, а то робит бесплатно…
У Афоньки под правым глазом засветился большой синяк.
Поглядев на него, Чекан засмеялся.
- И тебе влетело?
- А ништо! - ответил тот равнодушно. - У нас всяко бывает.
Катька вышла во двор проводить Чекана и попросила приходить еще. Без шубенки, в больших валенках, надетых на босу ногу, казалась она совсем девчонкой.
- И приводи Серегу с собой, - напомнила, зябко поводя плечами. - Если тебе можно, то отчего же ему нельзя? Ведь все равно караулит меня каждую ночь, ждет, покуда я с вечерок домой пойду. - В ее низком, не по росту голосе, зазвучало негодование. - Вот и сейчас, наверно, где-то вблизи хоронится. Афоня, иди, взгляни за зародчиком сена…
- Он там, - подтвердил Афонька, ранее предупрежденный Серегой. - И не один. Мало ли какая кутерьма могла здесь случиться.
- А в избу, небось, не зашел, - совсем горестно вздохнула Катька. - Ну, скажи, избач, как мне дальше с ним поступить? Не бросать же…
- Не бросать, - поддержал Чекан. - Но и со мной не надо обходиться так: избач да избач! Называла бы просто Федей или уж, на худой конец, Федором, поскольку я постарше тебя лет на семь.
- Неловко! Ты все же неровня нам, деревенским.
- Как же мне ровней стать?
"Неровня" - вот еще проблема, которой он совсем не предвидел.
16
После вечерки ушибленный бок всю ночь беспокоил. В горнице было холодновато, Лукерья только затопила большую русскую печь. В заиндевелое окно пробивался ранний матово-блеклый свет.
Накинув поверх тонкого одеяла полушубок, Чекан укрылся с головой и попытался снова уснуть. А вместо сна привиделись с детства родные улицы города, каменный мост в Заречье, тополя на острове в излучине реки, березовый сад на взгорье и станционное депо, где на путях, в клубах пара и дыма стоят пыхтящие паровозы, готовые к выезду. Он обрадовался им и подумал, что, вероятно, всякому человеку, если в нем сохранилась хоть капелька настоящей, не испорченной крови, навсегда остается памятным, облюбованным и желанным то место, откуда начались его первые радости и страдания. Затем отчетливо представились вчерашние танцы в избе Дарьи, склоненная, повязанная платком голова Агани, и снова, как на вечерке, нанесло ароматом свежего хлеба…
- Фе-едор! - позвала Лукерья, открывая дверь горницы. - Вставай свежие шаньги кушать!
- Вот не вовремя, - сказал он, поворачиваясь на другой бок. - А мне такое приснилось…
- Завтра досмотришь! Шаньги могут остыть.
- Пусть остывают.
- Все равно надо вставать, - решительно сказала Лукерья. - Давеча посыльный Аким прибегал, велел тебе в Совет поспешить.
- Случилось чего-нибудь?
- У Дарьи после вечерок кто-то окна повыхлестал.
- Алеха Ергашов, наверно.
- Дарья на него и грешит. Это все из-за девок. Ну, тебя-то зачем туда заносило?
Все про всех знала Лукерья. Чекан часто заставал у нее девок и баб. По знахарству и ворожбе в Малом Броде ей не было равных. В чулане на жерди висели травы от "сухоты и ломоты", от "плохих снов и видений", от "измен и мужеских немощей", а в памяти старухи хранилось великое множество нашептываний, заклинаний, наговоров.
- Ну, что же, пойду объясняться, - подымаясь с постели, неохотно сказал Чекан.
Пурга густо сыпала и крутила по улицам пухлые хлопья снега.
Однообразно, безлюдно вокруг. И тихо. Даже слышно, как шумит закрученный ветром снег.
Заснеженные фасады домов стали наряднее, светлее и будто щурились на прохожего: не подойдет ли, не постучит ли в окошко?
Это наружное добродушие было обманчиво. Постучись-ка, попробуй, и сразу донесется из ограды остервенелый лай цепного пса, грубый окрик хозяина: "Чего надо опять?"
Поравнявшись с двором Согрина, Чекан увидел вышедшего оттуда Кузьму Холякова. Если бы тот, как обычно, попросту повел себя, Чекан не остановил бы на нем свой взгляд и прошел бы дальше. Но Холяков отшатнулся, сделал шаг назад, затем пошел навстречу медленно, как бы увязнув ногами в сугробе, а чтобы согнать с лица растерянность, сдвинул шапку к затылку, ощерил зубы в улыбке.
- Раненько куда-то направляешься, Федор Тимофеич? - спросил, подходя вплотную. - И меня вот тоже нужда-то гонит ни свет ни заря заниматься делами.
Чекан не принял его оживленного тона.
- Какая же у тебя нужда к кулаку? Может быть, дружбу заводишь?