- Это я так к дальнейшей мысли делаю подход, - ничуть не смутился Гурлев. - А что же еще, окромя хлеба, находится в жизни мужика? Дозволено ли ему содержать себя на положении коня, который только и знает, что в хомуте ходить? Нет, не дозволено! Или ради денег отдавать себя в каторгу, как Софрон Голубев? Ты, слышь, Софрон, на меня в обиде не будь…
- Ништо! - отозвался Софрон.
- Живем каждый от каждого врозь, - сильно и увесисто сказал Гурлев. - Мой двор, моя скотина, мой огород и поле, моя баба…
- Зато бог один у всех, - добавил Согрин, оглядываясь по сторонам. - Это ты как пояснишь?
- Поясню, прежде всего, что ты, Прокопий Екимыч, не в свое корыто залазишь, - нахмурился Гурлев. - Речь я веду не для тебя. Человек ты голосу лишенный, мы тебя сюда не звали, а пришел, так сделай милость: сиди и слушай!
Мужики тоже зашикали на Согрина, тот втянул голову в плечи, поежился и стал пробираться к выходу. За ним потянулись еще несколько человек, приходивших на подкрепление к попу.
- Ишь, Прокопий-то, сбрындил как! - уже веселее продолжал Гурлев. - Нету ведь и бога единого! В любую избу зайди, огляди божницу - бога там нету, а только образа разных святых. Богородицы, одна на другую не похожие. Есть такие справные, в гладком теле, как сметаной откормленные, а иные тощие, высушенные, хоть в печку вместо дров клади. И у всех младенцы. Так сколько же было богородиц и сынов божьих? Согласно писанию, бог в образе голубя только к одной девице похаживал. А это богомазы всяк по-своему разных богородиц малевали. Так же и со святым Николаем-угодником. Молитесь вы ему, а того не замечаете, что по патрету он в каждой избе совсем иной. И вот, теперь подхожу к самому главному: пошто это человек на человека должон молиться? Допустим, тот святой, у него обруч вокруг головы сияет, а я простой мужик. Но пошто?
- Не туда тебя повело, Павел Иванович, - вполголоса предупредил Чекан из-за кулис. - Договорились ведь мы, про бога без попа разговор не начинать, а только про жизнь…
- А я о чем, коли не про жизнь?! - сказал Гурлев и обратился в зал: - Ну, скажите, граждане мужики, как ее понимать? Разве это жизнь - изо дня в день хребет ломать да детишков плодить? Или в том она, чтобы ухитриться да капитал награбастать? Никакая это не жизнь, лишь голимая прорва, нету от нее радости на мизинец!
- Со своей бабой не можешь отладиться, сопливого хотя бы парнишку исделать не можешь, так потому и радостев нету у тебя, - снова раздался выкрик.
- Эй, кто там шумит? - спросил Гурлев, наклоняясь вперед и вглядываясь. - Кажись, Горбунов Егорка? Ты чего это за чужие спины хоронишься? Ладно, я отвечу тебе, хотя моя жизнь у всех на виду. Свою Ульяну я ни разу пальцем не вдарил, не обижал, моя совесть перед ней чистая. Детей не нарожали не по своей вине. Если дальше хочешь вызнать, так сам к Ульяне сходи, поспрошай, отчего это все превосходит. А про радость скажу так: может, мне она совсем не положена? Не на каждый день! Я возрадуюсь сразу истомленным моим сердцем, когда своими глазами увижу то, к чему пробиваюсь…
- А нам-то она положена ли? - подняв руку, спросил несмело Иван Добрынин. - И где же ее сыскать?
- За тобой грехов много, - проворчал на него Софрон Голубев.
- Какие ж таки?
- На земле зря мозолишься! Какой от тебя толк?
- А от тебя какой? - взволновался Добрынин. - Мне хоть бог-то простит, я здоровьем слабый. Зато ты хотел умереть, а бог-то и не призвал к себе.
- Значит, время не подошло…
- Не взял, - упрямо повторил тот, - и брать совсем не за что! С меня эвон сколь ты денег содрал, чтобы одну пару пимешек скатать. Копил деньги, да сам же и сбросил их по ветру. Эх, ты-ы…
Софрон Голубев надвинул шапку до бровей.
- Обождите, граждане мужики, - прервал их Гурлев. - Не перепирайтесь на личности! Давайте судить по-хорошему.
- А меня вот очень даже большой антирес разбирает, - подскочил с передней скамейки Аким Окурыш. - Все ж таки, с чего Софрон в огонь-то кидался?
- Со скуки, - с явным намерением выручить Голубева сказал Гурлев. - Он свою главную линию потерял!
- То исть, как?
- В каждом из нас есть две линии, - убежденно ответил Гурлев. - Первая, самая наиглавнейшая, - это есть линия всей жизни, а вторая, поменьше, коя проходит толечко по твоему двору и по твоему полю. Ежели с главной-то линии сойти, а остаться лишь при своей малой линии, то выходит: не к чему было и на свет нарождаться…
Чекан почувствовал, что Гурлев начинает брать на себя задачу не очень посильную, но останавливать и поправлять не стал: мужики слушали с большим вниманием.
- На главной линии ты человек, а оставшись на одной своей, я, извиняюсь, вроде цепного пса, - не замечая, как Чекан вышел из-за кулис и сел на подоконник, продолжал Гурлев. - День и ночь спишь одним глазом. И вот тут надо теперь коснуться: с чего человек начался?..
- И-эх, мать моя! - радостно загомонил Аким Окурыш. - Это я ужасть как уважаю!
Гурлев взглянул на него, затем перевел взгляд на Чекана, переступил с ноги на ногу, как бы сдвигая себя, и вначале произнес глухо:
- Вот неучен я, сам скребусь, насколько могу, да иной раз и время нету книжку хоть полистать.
- Валяй по силе, загинай по-свойски, - подбодрил его дежуривший у дверей Парфен Томин. - Мы все под одно, слова-то, как дрова, одинаково рубим: где тоньше, где толще!
- Так с чего же он, человек-то, начался? - прищурившись и чуть подняв глаза к потолку, спросил Гурлев, еще продолжая настраиваться. - А вышел он, граждане мужики, из первобытности. Вот кои-то из вас в церкву ходют и верят, будто человек по прозвищу Адам был слеплен из глины, а Ева сготовлена из его ребра. Тут без отца Николая спорить не стану, а лишь замечу, что ежели бы бог не хотел греха, не желал, чтобы люди плодились, то к чему затевался с женщиной? Да разве ж можно стерпеть, когда мужик молодой, ничем не порченный, не изробленный, оставленный в лесу посреди благодати, а бабочка - тоже молодая да нагишом!..
Мужики вдоволь посмеялись: такая откровенность была каждому по душе. А Гурлев даже не улыбнулся, настолько все сказанное представлялось ему серьезным и важным.
- Людей на земле, как мурашей в березовом колке, - сказал он чуть погодя. - И все не из глины слеплены, а в муках рождены. Легко ли бабам рожать дитев? Эк они, бедные, сколько месяцев ходют в тяжести, с каким криком и ревом выводят младенцев на свет! И нет поначалу между младенцами никакого различия: все голые, все за сиську хватаются и одинаково пачкают. Уж потом, как они станут в разум входить, то и начинается дележ: этот богатый, а этот голодранец, этот умный, а этот дурак! Верно я говорю?
- Верно, все, как есть! - раздались одобрительные крики. - Шагай дальше!
- В первобытности своей человек был вроде бы как наш упокойный теперь Тереша. Толку в его голове еще не обозначалось, ходил он зиму и лето безо всякой одежи, а угревался шкурами, избы строить не умел, огонь добывал от трения палки о палку. Однако же соображение жить сообща, табором, чтобы пропитаться, выработалось у него вскорости. Пойдут артелью на крупного зверя, камнями его побьют, мясо поделят поровну. Сыты и никто не в обиде! Ну, дальше - больше, разум все прояснялся, нужда заставляла наготавливать еды впрок, от непогоды крышу над собой строить, от холодов тепла искать. И вот при этом их жизнь стала вроде раздваиваться. Кои похитрее да поухватистее оказались, тем уж с общего дележа показалося мало, стали они подгребать себе куски, где побольше да пожирнее, а народ смирный, непробойный, видя это, хоть и проявлял недовольство, но не собрался и не одолел их и с тем нажил себе нахребетников. Так образовалось кулачество. С другой стороны нашлись ловкачи, стали про всяких богов выдумывать. Молния сверкнет, гром с неба ударит, они первые на колени падают: это-де бог гневается! Так образовались попы!
Гурлев, по-видимому, миновал самое для него трудное и, не останавливаясь на эволюции человека, пропуская различные общественные формации, где для него все было туманно, вернулся опять к той мысли, которая сейчас его волновала:
- А все ж таки, даже в темноте и в невежестве живущий человек все сотворил своими руками. И вот он совершил революцию!
Дальше книжные знания ему уже не требовались, то, о чем предстояло сказать, было видано своими глазами, пережито, передумано много раз. С чисто крестьянской обстоятельностью он изложил свою точку зрения: ведь если в древности, впервые добыв огонь, человек осознал себя человеком и перестал быть диким, то теперь, когда он стал хозяином своей судьбы, его сознание должно подняться до большой высоты, до понимания той новой жизни, которую мы сейчас строим.
- И никуда от нее не денемся, - подчеркнул он напоследок. - Вот она стоит уже у нас на пороге и стучится в дверь. Кому люба, тот повстречает ее хлебом-солью, тому она станет не в тягость, а в радость. Я вот, к примеру, ни в бога не верю, ни в черта, ни в какие наговоры бабушек и сны отрицаю, а все ж таки недавно про ту новую жизнь приснился мне сон, да такой расчудесный, что все еще вижу его, чуть глаза прикрою.
- А об чем это вам, партейным, снится? - спросил угрюмый Антипа, отец секретаря комсомольской ячейки Сереги Куранова. - Да полагается ли?
- Коли мы не люди! - достойно ответил Гурлев. - Какая разница между мной и тобой, дядя Антипа? Только та и есть, что я уже в сознание взошел, а ты все еще в потемках блудишь.
- И-и-эх! - снова не вытерпел Аким Окурыш. - Завсегда ты, Антипа, не в пору голос свой подаешь! Тут вникать надобно, в рассуждения входить, а ты, как подкулачник, с ходу сбиваешь!
- Но-но! - озлился Антипа. - Ты там насчет подкулачника-то, того…