Появление Антропова в сельсовете не ускользнуло от внимания Согрина. Шел мимо по дороге, увидел у крыльца пару коней, впряженных в кошевку, и сразу сообразил: "Сам прикатил. Припекло… А какие указания даст Гурлеву?" От этой мысли затосковал: "Жаль, не дал мне бог длинное ухо, не то навострил бы его сейчас туда, послушал бы, чего надобно опасаться!" Он хотел быть уверенным в успехе задуманного, для чего тратился и сохранял Барышева. Но человеку не дано ни длинное ухо, ни видящий сквозь стены глаз, и потому, чтобы хоть немного чего-то разведать, дождавшись вечера, пошел в читальню. Туда входить вольно каждому, было бы желание. И в разговорах мужиков всегда можно найти подходящее зернышко. Однако сельсовет в этот час пустовал, а в читальне сидел один Чекан, при свете керосиновой лампы читал газету. Согрин вошел, снял у порога шапку, вежливо нагнулся:
- Извините, если не вовремя…
И, выложив на стол горку книг, пошутил:
- Скоро я всю библиотеку у вас прочитаю да попутно рвань починю. Тумаки люди. Не научены этакое богатство сохранять. Пальцами измусолят, растреплют, а иной и на цигарку способен лист выдрать.
- Спасибо, вы аккуратный читатель, - поблагодарил Чекан, понимая, что Согрин говорит о книгах для подступа к чему-то более для него важному. - Подберите сами, что хотите.
- Желаю почитать насчет подготовки семян к вёшне. Вот, говорят, семена надобно на проверку проращивать да обрабатывать протравой, но где такую протраву взять и каким образом все сделать…
Разговор дальше земледелия, культурного ведения сельского хозяйства он не заводил, затем начал высказываться о травосеянии. Чекан ждал: не спросит ли о коллективизации, о существе правой оппозиции, о политике партии по деревенским вопросам? Нет, никакой политики он не касался, и о том, что произошло в Малом Броде, не обмолвился словом.
- Не хотите ли чего-нибудь из легкого чтения? - спросил Чекан.
- Взял бы, да забавляться-то недосуг, - скромно ответил Согрин. - Мы ведь, мужики, колотимся цельными днями по домашним пустякам. Ум заботами переполнен.
"Нет, не ради чтения он сюда явился, - подумал Чекан, наблюдая, как вяло перебирает Согрин книги в шкафу. - И время для него необычное - субботний день. Что же интересует его?"
И не утерпел, задал вопрос:
- Давно хочу спросить, Прокопий Екимыч, есть у вас зло на советскую власть или уже свыклись с ней? Да и на будущее как смотрите?
- Никто не знает, что может случиться завтра, - ответил тот спокойно, не поворачиваясь лицом к свету. - На то бог нам смыслу не дал. Что произойдет, какая жизнь дальше наступит, - все это я в рассуждение взять не могу и заранее тому подчиняюсь. Время сильнее нас, грешных! Надо терпеть за прежнее. Однако, хотя и объявила меня советская власть чуждым элементом, даже классовым врагом, а все ж таки проживаю при ней с открытым сердцем и не желаю себе худой славы. Почитаю долгом жить в обществе честно, правильно и справедливо! Единственная забота: надо обзавестись культурным хозяйством…
Говорил вроде бы искренно, но глаз не показал, и его большие руки, короткопалые, беспокойно шевелились.
- Если бы и остальные богатые хозяева поступали по вашему примеру, Прокопий Екимыч, - не веря сказанному, улыбнулся Чекан.
- Свои мозги в чужую башку не вправишь! Среди нашего брата тоже дураков не счесть! Ты ему так, а он этак!..
Что-то неподдельное, несколько возмущенное прозвучало в этих словах. Согрин спохватился вдруг, пошевелил бровями и подался к дверям.
На крыльце сельсовета, в ночном мраке, он остановился и глубоко втянул носом воздух.
Тут его встретил Холяков. Согрин не различил его лица, наполовину скрытого шапкой, но мимо не пропустил.
- Куда поспешаешь так, Кузьма Саверьяныч? В Совете, окромя избача, никого нету.
- И хорошо, что нету, - сказал Холяков. - Я к тебе заходил, Прокопий Екимыч. Да не застал.
- Что за неми́ня?
Холяков оглянулся вокруг, произнес еле слышно:
- Поговорить надо один на один, Прокопий Екимыч! Крайне неотложно надо бы!
- Говори. Мы тут одни!
- Нельзя. Избач в любую минуту может выйти, застанет меня с тобой, а потом промолвится Гурлеву. Никто о нашем разговоре знать не должон!
- Эка! - удивился Согрин. - Какие могут быть тайности у партейца с лишенцем?
- Нужда заставляет…
Согрин провел его к себе во двор с задних ворот, открыл маслобойню и, не зажигая света, присел у окна.
- Не знаю даже с коей стороны к тебе подступиться, Прокопий Екимыч, - сказал Холяков неуверенно. - Шибко дело-то у меня нелегкое…
- Какое уж есть, говори!
- Денег хочу взаймы попросить.
- Много ли?
- Пятьсот рублев!
- Эка! - опять удивился Согрин. - Это же целый капитал! Все мое хозяйство, поди-ко, того не стоит. Небось, строить хоромы задумал?
- Не до построек теперь!
- Смутно что-то баешь, Кузьма Саверьяныч!
- А ты на слово поверь. Дай! У тебя деньги найдутся. Я могу и расписку дать. Помаленьку выплачу.
- И на долго ли дать-то?
- Года на два! В меньший срок при моих заработках не расквитаться.
- За два года, при теперешнем положении, может, нас и в живых не будет. На неделю, на две, это уж куда ни шло, дать могу.
- Не обойдусь!
- Значит, судя по всему, недостача или же растрата у тебя в потребиловке, Кузьма Саверьяныч! Иначе зачем же кинуло бы ко мне?
- Растрата! - признался Холяков. - Потерял я деньги, Прокопий Екимыч! Прошлый раз, когда в город за товарами ездил, занесли меня черти в ресторан. Думал бутылочку-две пивка выпью, поужинаю, а тут компания вокруг меня собралась. Сам не помню, когда из ресторана ушел, проснулся поутру в канаве. Хватился - денег в кармане нету.
- Худо, однако, - сказал Согрин. - Загремишь с теплого места!
- Места лишиться - это полгоря. Из партии выгонят, в тюрьму посадят. Не дадут снисхождения. Поэтому у меня иного выхода нету, Прокопий Екимыч, как тебе в праву ногу упасть. Помоги! Навек благодарен останусь. Любое дело, кое в моих силах, для тебя могу поспособствовать!
- А у меня особых дел нету!
- Ни за что ручаться нельзя.
Согрин помолчал, закинув руки за спину, прошелся по маслобойне, в раздумье поглядел в окно.
- Негоже тебе, Кузьма Саверьяныч, человеку партейному с нашим братом-то связываться. Этак вот деньги возьмешь, наобещаешь того и другого, а на поверку выйдет, ничего не исполнишь.
- У меня петля на шее и потому готов я броситься хоть в огонь, лишь бы целу остаться и семейство не осиротить.
- Ну, допустим, найду я деньги. Схожу к своей ровне, на себя попрошу, а тебе отдам. И вдруг не я, кто-то иной, кто питает свой интерес, предъявит тебе, Кузьма Саверьяныч, чтобы ты своей партии изменил?
- Это слишком, Прокопий Екимыч! Не могу! Не то чтобы я находил себя шибко партейным, а опять же ради себя не могу.
- Вот и осечка! Так что же ты сможешь?
- Трактор вам для компании можно охлопотать. Мне в кредитном товариществе предлагали его, да я помешкать решил.
- А для какой он надобности нам? По газетам судя, частному капиталу скоро конец придет. Везде. В городе и в деревне.
- Эх, незадача какая, - ругнулся Холяков. - Не миновать мне тюремных решеток. Ведь только начал на ноги определяться, в жизни устраиваться и сразу как в волчью яму упал. Что ж ты, Прокопий Екимыч, неужели в тебе сердца нету? Теперь уж открылся я, и дашь ты мне денег или не дашь, одинаково у тебя в долгу.
- Может, не откажу, - задумчиво молвил Согрин. - Только не сейчас. Посмотрю сначала, Кузьма Саверьяныч, какой от тебя толк получится.
- Да, смотри, смотри, сколь хочешь, - обрадовался Холяков, - но выручи!
- Ты для начала поясни-ко мне, на кого у вас там в партячейке и в сельсовете за пожары и "красный обоз" подозрение кладут? Милиционеры-то до чего докопались? Зачем Антропов сегодня был?
- Ни до чего! С чем приехали, с тем и уехали. В партячейке подозревали тебя, Евтея Лукича и Саломатова. Поспрошали кое-кого. Теперь думают, кто-то из соседних деревень занялся разбоем. Может, шайка такая в районе сорганизовалась. Антропов-то и рассказывал сегодня: везде по деревням неспокойно.
- Доведут народ…
- А ты поверь, Прокопий Екимыч, нам тоже осточертело! Гоняют и гоняют за всякое место! Что ни делай, как ни старайся, одинаково не в масть.
- На то ты партейный!
- Я и не жалуюсь. Но вообще… Сколько можно одну песню петь: хлеб, хлеб!
- Но-но, ты меня на этом не лови, Кузьма Саверьяныч! - предупреждающе поднял палец Согрин. - В оппозицию, что ли, подался?
- На хрена мне та оппозиция! - сплюнул Холяков. - Поди-ко, я в ней разбираюся. Так, промежду прочим, вырвалось с языка. Кабы не такая наша политика, то я к тебе не пошел бы тайком…
Пообещал Согрин "выручить", а проводив Холякова, тревожно подумал: "Так ли? Правду ли баят? На крючок не берет ли? А впрочем, может, и правда. Находится ведь при казенных деньгах, непривычен их в ладонь зажимать. Не он первый, не он последний в растрату влезает. Дал бы бог! Нужно мне "длинное ухо", ох, как нужно!"