Васька чувствовал в этом чистом небе какое-то настойчивое указание для самого себя, но разобраться никак не мог, в стриженой его голове ликовала любовь, губы перебирали прядки Зойкиных волос. И все же слышал Васька Егоров сквозь шум горящего дерева и падающего кровельного железа работу одинокого пулемета, слабый треск ружейной стрельбы, - то последние, со всех сторон зажатые солдаты-красноармейцы наводили свой мост в вечность.
Мост железнодорожный, разбомбленный, был за дымами не виден.
- Я оттуда, - сказала Зойка тихо. - Меня после курсов сюда направили для культуры торговли… Когда же они переправу начнут?
- Ночью не начнут. Нужны понтоны. Нужна подготовка. Разведка в любом случае обязательна. - Васька прижал Зойку. Поцеловал в маковку.
Свиньи по берегу пробежали. Черные на фоне заката, на фоне пожара. Похожие на бесхвостых собак.
Васька задышал какими-то хлебающими длинными вздохами.
- Что с тобой? - спросила Зойка.
Васька ей не ответил, только крепче прижал к себе.
Со всех сторон слышались визг, всхрюкиванья, всхлипы.
- Свиней бьют, - объяснила Зойка. - Бабы всю ночь спать не будут. Мужиков нету. Которые остались, негодные для мобилизации, на станцию поехали за тридцать верст, увезли маток - элиту.
Совсем близко, чуть ли не под окном, коротко вскрикнула свинья, потом завизжала, как с горки скатилась.
Васька взял Зойку на руки, отнес в постель и закрыл окно.
Он уснул сбитый с толку, сморенный, растревоженный и влюбленный.
Сон - явление прерывистое. В короткие паузы, или проруби, до него доносился визг и ощущение шагов в темноте. Но страха не было. Не было и тревоги, которая подбрасывает солдата при малейшем шорохе. Собственно, и солдата еще тоже не было. Был паренек с винтовкой и кое-каким средним образованием - лодырь, простодушный и милосердный, воспринимающий Родину до сегодняшних событий лишь как понятие грандиозное, литературное.
Но любовь входила в него, меняла состав его крови с мальчишеского на мужской.
Перед тем как проснуться, Ваське приснился солнечный берег реки с птичьего полета - земля, устланная полями ржи, ячменя, овса, льна. И, несмотря на полет, он ощущал их щекочущее касание. В полях островами росли дубы в три обхвата. Белокаменные березы подпирали небесный купол, близкий, теплый и уютный для мирных богов. Васька летел с Зойкой вдоль берега, и Зойка была уже не продавщица сельмага, а студентка и перворазрядница в парусном спорте. И новгородские боги одобрительно глядели на них со дна реки сквозь текучие струи, и лучезарный атлантический Ра ласкал их теплом своим. Потом все боги дружно мигнули, и сок пропал.
Утро стояло в комнате, как вода в стакане. Пахло рекой и пожаром.
Зойка спала раскинувшись. Светлые волосы искрились на подушке, словно покрытые росой.
Васька спустил ноги с кровати, на цыпочках подошел к окну и открыл его. На том берегу было тихо. Черно. И никакого движения.
Показалось Ваське, что по реке плывут угли.
Зойка спала. Губы ее шевелились, в их движении угадывалась тревога, горечь и еще что-то, предшествующее слезам.
Васька поспешно натянул свое солдатское обмундирование, высоко и туго, по-уставному, намотал обмотки. Нагнувшись, чтобы поцеловать Зойку на прощание, Васька схватил Зойкину голову и в неистовом обещании смял губами ее непроснувшийся рот.
Зойка глаза открыла.
- Что? - спросила она, отстраняясь. - Уходишь уже?
- Я вернусь, - бормотал он. - Мы вернемся… Зоя, я тебе напишу… Зоя! Я приду. Честное комсомольское!
- Что на том берегу?
- Ничего… Пустой берег. По реке угли плывут.
Зойка нашарила простыню за спиной и медленно углом потянула ее к подбородку.
Васька схватил винтовку, простоявшую всю ночь в углу за ненадобностью, почти забытую.
Зойка встала, обернулась простыней, подошла и прижалась к нему. Она смотрела ему в глаза снизу вверх.
- Иди, - шептала она ему. - Иди. Береги себя.
Он разволновался от нестерпимой потребности говорить.
- Зачем ты? - спросил едва слышно.
Зойка улыбнулась грустно и ответила просто:
- Для защиты. Я теперь защищенная.
Она проводила его до дверей, погладила по руке. Он хотел уйти резко, как уходят мужчины, но обернулся и посмотрел на нее собачьим виноватым взглядом.
На площади было пустынно. Косячок оранжевых листьев шелестел по камням, торопясь в свою даль. Черно зияли открытые двери магазина. Васька заглянул внутрь - пустота. На полу ни бумажки. На стенах малярная яркость - эмаль. Хоть бы пятно от того, что стояло или висело, - гладкость. Лишь осенние листочки - они и сюда проникли - подрагивают, преодолев порог.
Представил Васька Егоров вчерашний бутылочный витраж яркий, седого в зелень старика Антонина и седого в синь старика Паньку. Панькина песня сама - нет, не вспомнилась, но воспоминание о ней как бы выпрямило Ваську, как бы жару ему прибавило.
Васька углубился в парк, разбитый красиво, но запущенный от нехватки рук и незнания парковой красоты. Под деревьями, у кустарников, прикрытые пятнистой шевелящейся тенью, как волшебной тканью, стояли нагие мраморные девицы.
"Чушь какая-то, - подумалось Ваське. - При чем тут Венеры? Чьи они?" Он поворошил свое среднее образование и, не найдя ответа, почесал в затылке и решил непреклонно: "Мы еще тут погуляем".
- Погуляем! - сказал он сурово и громко. Свернул в боковую аллею и скорым шагом пошел к реке.
Неподалеку от берега на лужайке, в каменной беседке-ротонде, словно лишайник, готовый рассыпаться в прах, прилепился к колонне старик Антонин. То ли от деревьев, то ли от блеска реки борода его и седины казались совсем зелеными.
- Ох, дитенок, дитенок, - сказал он, кивнув на другой берег. - Черно. Все спалили. - И, пожевав слезу, вздохнул: - Ишь как прут, как по чистому полю.
- Укоряешь, дед, - сказал Васька, уловив в голосе старика Антонина, как ему показалось, жестяные вибрации. - Думаешь, я реку от страха переплыл? Думаешь, от войны уклонился? А с чем мне воевать было? У меня в винтовке один патрон - для себя. Понял? Для себя.
- А ты успокойся. И без глупостей. Державе солдат нужен живой… На Москву аль на Ленинград пойдешь?
- На Москву, - ответил Васька сурово, но тихо.
- С богом. Иди тропой по полям. Там деревню увидишь - на деревню иди. Ну, а дальше покажут.
Васька глянул по сторонам, спросил:
- Панька где?
- Вон спит. Вот управимся и в Новгород пойдем песни петь. И я пойду. Вот только свечку старухе поставлю. Думаю, жгут немцы Новгород. Новгород все жгут.
Под кустами, раскинув руки и ноги, на спине спал Панька. На нем все военное было надето: и галифе с малиновыми лампасами, и выцветшая добела гимнастерка без пуговиц, со споротыми петлицами, и морской тельник.
Над Панькой в кустах, на мраморной тонкой колонне язвительно ухмылялся чернокаменный фавн - нос с горбинкой, рожки как у козленка.
Васька перевел глаза на реку. Отыскал берег, куда вчера выплыл. Чего-то недоставало сейчас на илистом берегу.
Свиньи!
- Дед! - воскликнул он возбужденно. - Свиньи где?!
- А забили. - Глаза у старика безветренные, без малейшего шевеления теней. - Ночью забили. И небось засолили уже - управились. И твоя Зойка двух боровков забила, ты-то спал. Мы с Панькой ей подсобляли - неумелая, откудова ей.
Васька втянул в себя холодную струйку воздуха, сложив губы трубочкой, потом судорожно хватнул его, словно муху хотел схватить на лету, как щенок, лязгнув при этом зубами. Отдышался и прохрипел:
- Дед, ты ее не оставь. Ты один, и она одна. Вдвоем вам смелее будет и прокормиться легче. Ты ее к себе в избу возьми.
Старик Антонин долго смотрел на Ваську. А Васька смотрел на тот берег реки, на водокачку, от которой остался пенек, на мост взорванный - в синие дали…
- Ну, я пошел, - сказал он.
- С богом, дитенок. Храни тебя сила небесная.
Уже в поле - может быть, от вида несжатых хлебов, может быть, дуб посреди жита помог - вспомнил Васька Егоров странную фразу, сказанную Алексеевым Гогой, и будто бы фраза та принадлежала царю русскому, только какому - Васька забыл, - мол, в отличие от прочих европейских государств, Россия управляется непосредственно господом богом, иначе, мол, и представить себе невозможно, почему она до сих пор существует.
- Дурак ты, царь, - сказал Васька. - Потому что мы на ней живем! Понял? И всегда будем жить.
Погодин Р. П.
П43. Повести. - Л.: Лениздат, 1986. - 480 с., портр. - ("Повести ленинградских писателей")
Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 00 к.
В книгу вошли ранее издававшиеся повести Радия Погодина - "Мост", "Боль", "Дверь". Статья о творчестве Радия Погодина написана кандидатом филологических наук Игорем Смольниковым.
Редакционная коллегия: А. И. Белинский, И. И. Виноградов, С. А. Воронин, А. Е. Гаврилов, Г. А. Горышин, Д. А. Гранин, Л. И. Емельянов, В. Д. Ляленков, Б. Н. Никольский, Б. А. Рощин, О. А. Цакунов, В. С. Шефнер.
ИБ № 3569
Заведующий редакцией А. И. Белинский.
Редактор А. А. Девель.
Оформление серии художника О. И. Маслакова.
Шмуцтитулы художника Е. А. Гриценко.
Художественный редактор Б. Г. Смирнов.
Технический редактор Л. П. Никитина.
Корректор В. Д. Чаленко.