Ни черта, товарищи, не будет. Только разговор для подъема духа делается. Понимают это ребята. Сибирцы опять пошли. Матросы за гранаты взялись…
- Товарищи, держись кучнее, корму не показывать!
А Васечка опять треплется:
- Первым номером исполнена будет популярно-морская мелодия "Варяг". Три-четыре…
Наверх вы, товарищи, все по местам.
Последний парад наступа-а-ет.
Врагу не сдается наш гордый "Варяг",
Пощады никто не жела-а-ет…
Ну что же делать, что Васечка подходящего не знает? Вы его простите.
…Все вымпелы вьются, и цепи гремят…
Наверх якоря поднимают…
"Варяг" послужил полку, - разнос бывает…
Крикнул командир:
- А ну, к гранатам!
Один - тот самый, из ячейки - подбежал к яме с ранеными.
Раз… Два… Три… Одну, другую, третью гранату пустил. Рр-аах-ах-ах!.. По своим, по раненым! Ну ясно - а что же делать? Оставить их колчаковцам, чтобы кишки на шомпол наматывали? Брысь вы, жалостливые!
Вернулся товарищ в цепь. В цепи уже все в рост стоят, в руках гранаты. Васечка играет "Варяга"…
Кричат белые:
- Сдавайтесь!
Ответ из полка дают:
- Тппрру…
- Сад-дись!..
- А ну, дернули!
Полетели гранаты. Искры сыплются - фосфор с "лимонок" горит.
Сибирцы шарахнулись - кто назад, кто вперед. Не любят они этого дела.
Мертвый лежит первый Кронштадтский полк.
Лежит у села Кузнецовского. Знаю только двух живых из полка - вырвались: Емельянов и Степанов…
Товарищи крестьяне села Кузнецовского, сложите груду камней у могилы павших - в память полка.
В Кронштадт с Восточного фронта пришло сообщение об исключении из списков первого морского Кронштадтского полка.
В гавани кронштадтской - траур на кораблях.
- На флаг, смирно!
- Флаги приспустить!
До половины вниз сбежали флаги. Стоят смирно матросы на палубах. Тихо падает снег. Траур.
Стоят минуту, ходят годы…
"Ай, ой, иху-аху, аха-ха!" Пошел из Кронштадта второй полк. Смотри, Колчак! Моря нам не видать, если тебя не разгрохаем…
А первый Кронштадтский полк лежит и лежит - мертвый, у села Кузнецовского.
Сибирцы бродят, смотрят на матросов, удивляются:
- Вот народ!
- И чего они такие?
- Меченые…
На руках матросов действительно синеют якоря. Шарят сибирцы, обирают трупы. У одного портсигар пустой нашли, у другого - наган без патронов, у третьего газету вытащили.
- Дай-ка газетку, покурим…
А полуротный тут как тут:
- Дай сюда газету!
- На раскурку разрешите оставить, господин прапорщик.
- Давай, не разговаривай!
Сует солдат газету полуротному.
- Виноват…
Разве можно нижним чинам сибирской армии держать в руках "Красную газету"?
1930
Взятие Акимовки
Бронепоезд "Грозный" выходит из Мелитополя в бой… Флаг на ветру полощется. Палуба ходит под ногами, дым окутывает кормовые орудия… Пахнет углем и маслом.
Рисково идет бронепоезд. Два матроса вылезли на крышу рубки и наблюдают: где "Сокол", где этот враг неуловимый?..
Над рубкой пристрельный разрыв - "Сокол" бьет. Катятся все по местам. Боевая тревога. Командир кричит:
- Прице-лл с-с-емьдесят три-и!
Кричать приходится потому, что ветер свистит, воет - команду заглушает.
"Грозный" дает больше ходу и бьет по дальнему дыму "Сокола".
- Отдай Акимовку! Не раздражай нервных!
Пятеро пулеметчиков молча сидят у пулеметов. Один из нас заводит:
Как это ни странно,
Люди постоянно
Имеют невеселый вид…
Услышали команду:
- Эй, там, в лавочке! Огонь!
Ага…
Орудие передней площадки бьет яростно и часто.
- А ну дай, а ну дай еще! Белые шьются в балку!..
Все закругление за Мелитополем пройдено, и бронепоезд идет по прямой на Акимовку. "Сокол" кладет снаряды совсем близко, взрывается земля… По крыше рубки молотят камни и зло шуршит песок.
- Даст вот раз - четыре лапки кверху, и дух вон.
Тут не до трепотни. Струя песку с грохотом врывается в амбразуру. Снизу палуба щепится в шести местах.
- Ой, спасибо!
"Грозный" еще прибавляет ход и вырывается из поражаемого участка. Снаряды пролетают через бронепоезд, разносят насыпь…
Уже вдали виден семафор. До Акимовки осталось версты две. Белых в степи не видно. Стрельба стихает. "Сокол" опять подался назад.
Все вылезают на воздух.
- Разведчики!
"Грозный" дает малый ход. Разведчики соскакивают и бегут проверять пути и стрелки. От станции, навстречу нам - появились какие-то люди.
- Дунуть?
- Одень очки!
Слышим:
- Това-арыщи-и!
Подбегают к нам и неистово кричат:
- Товарыщи, бельяки втикли! Вот ось же стрелки на путях повзрывалы. Було их пихоты три роты, по балкам втикли, а бронэвик за мост ушел. Во, на Сокологорную тикают.
Мы все это видим и знаем, но слушаем, как музыку.
Мужики - среди них много старых солдат - идут цепью рядом с нами, руками размахивают и шумят:
- Ото ж лыхо було, ото ж було! Та вы це сами знаете. В Опанаса дочку покралы…
Мы спрашиваем:
- Флотских у вас нет?
- Та дэ там. Повтикли у партизаны вси. Кажу, дочку в Опанаса покралы, тай и немае аж по сэй день.
Другой говорит:
- Подходил я до их бронэвика. Так що на взгляд - орудия дюйма четыре, но разглядеть вже не вдалося.
Спасибо, товарищи, за каждое слово. Спасибо, дядько, за разведку, за четыре дюйма. Повесить могли тебя, дядько, за эти четыре дюйма; знаем, дядько, эти четыре дюйма, все знаем!
"Грозный" подошел к платформе. Обедают ребята досыта.
А по степи, с белой стороны, тачанка едет. Прикинули - что б это могло быть? Прямо к нам едет. С тачанки слез старый дед, к нам идет. Подошел:
- Кажись, добри люды, дэ здесь бильшовыки?
- Мы будемо, диду. Мы здесь бильшовыки.
- Вы будэте? Добрэ.
Повернулся к тачанке и приказал старухе, что коней держала:
- Несы сюда.
Старая женщина приблизилась. В руке несла в чистейшем полотне кулек. Стала подле деда и тихонько поклонилась нам. Дед протянул руку - взял у женщины кулек, снял шапку, очи поднял к небу и начал молитву читать - благодарение богу.
Обнажили головы и вытянулись матросы - так же, как это сделал дед. Дед широко перекрестился, подошел к самому высокому из нас - к Буке, поклонился в пояс исказил:
- Хлиб-соль! Нэ побрезговайтэ, товарыши.
И старая женщина перекрестилась и вслед за дедом согнулась в поклоне.
Бука принял хлеб-соль, троекратно поцеловал деда и старую женщину. Тогда все накрыли головы, и дед спросил:
- Сынов моих у вас нэмае? Хведор и Семэн Крупки зовуть.
- Нэма, диду. Армия прийдет - пошукаемо. Там твои сины. Уси мужики там, диду.
Дед молвил:
- Потрапезуйтэ, сынки, вы з бою голодни. Потрапезуйтэ.
Мы сыты, но кланяемся деду:
- Дякуемо, диду. Спасибо, диду. Будемо исты, будемо коштуваты ваше печение. Заходьте, диду. Заходьте и вы, мамо.
Мы приняли стариков на пулеметной, самой просторной площадке. Устлали палубу брезентом и сделали два кресла из патронных ящиков.
- Сидайтэ, диду. Сидайтэ, мамо.
Посидели дорогие гости и все товарищи. Командир разрезал паляницу - белейший хлеб Украины, и мы стали есть, держа ладони под шматами хлеба, чтоб не просыпать крошек столь драгоценного дара.
- Вы, диду, через хронт проихалы?
- Эге ж!
В небе лопнула над нами шрапнель. Это опять "Сокол" бьет.
- Слизайтэ, диду. Слизайтэ, мамо. Бой будэ!
Дед молвит:
- Николы в бою не був. 3 вами пийду, подывлюся.
Дед на коней посмотрел. Шрапнель посыпала опять.
- Жинка, доглядай на коней! Отводи, шоб не вбыло!
Старая женщина поклонилась нам. Мы ответили ей, подняли ее и на руках бережно опустили на землю…
- Вертайтэся, сыночки! Вертайтэся!
- Скоро, мамо, скоро!
Шрапнель секла землю. Старая женщина пошла к коням, чтоб их не убило. А мы с дедом пошли гнать "Сокола" из Таврии.
1929–1930
Борис Лавренев
Комендант Пушкин
1
Военмор спал у окна.
Поезд тащился сквозь оттепельную мартовскую ночь. Она растекалась леденящей сыростью по окрестности и по вагонам.
От судорог паровоза гусеница поезда скрипела и трещала в суставах. Поезд полз, как дождевой червь, спазматическими толчками, то растягиваясь почти до разрыва скреп, то сжимаясь в громе буферов.
Поезд шел от Петербурга второй час, но не дошел еще до Средней Рогатки. Девятнадцатый год нависал над поездом. Мутной синевой оттаивающих снежных пространств. Слезливым туманом, плывущим над полями. Тревогой, мечущейся с ветром вперегонки по болотным просторам. Параличом железнодорожных артерий.
Военмор спал у окна.
Новая кожаная куртка отливала полированным чугуном в оранжевой желчи единственной свечи, оплакивавшей в фонаре близкую смерть мутными, вязкими слезами.
Куртка своим блеском придавала спящему подобие памятника.
С бескозырки сползали на грудь две плоские черные змейки. Их чешуя мерцала золотом: "Балтийский экипаж".
Военмор спал и храпел. Храп был ровный, непрерывный, густого тона. Так гудят боевые турбодинамо на кораблях.