С покойной Шурой у Валентины ни смолоду, ни позже никакой дружбы не было, только "здравствуй" и "до свидания". Шура умерла оттого, что не хотела родить четвертого, а в больничном аборте ей отказали по болезни сердца, и она пыталась управиться сама, каким-то изуверским тайным способом. После этого Шура прожила недолго, всего с неделю пролежала в больнице, а дом Кротовых - как сразу поняла Валентина в первый свой приход - был без пригляда давнехонько, при здоровой хозяйке. Шуру и в цехе часто критиковали, что не любит за собой убирать, но она не обижалась на критику, она сама на себя могла наговорить больше, чем чужие языки, - душа у нее была нараспашку.
Прежние Шурины подружки, забегая к Кротовым проведать ребятишек, успели по мелочи пересказать Валентине все прежние здешние порядки. Кто раньше бывал в этом доме, тот его теперь, при Валентине, не узнавал. Пол отмыт досветла, стекла сияют, занавески белы как снег, печка после каждой топки подмазана… А Валентина присядет на минутку, оглядит свое хозяйство и тут же отыщет, что еще можно отмыть и отчистить, что перешить от старшего к младшему.
И сейчас она с великим удовольствием зовет за стол Лешку и Сашку, кладет перед обоими по пирожку с противня, только что вынутого из печи. Мальчишки молчаливые, диковатые, не приучены вести себя за столом. Цапают по пирожку, кусают жадно, а внутри повидло, как расплавленная смола. Не рассчитала Валентина, что долго держится жар в сладкой начинке. Но мальчишки не хнычут и свирепо дуют вовнутрь надкусанных пирожков.
На крыльце знакомый топот. Бежит домой старший, Володька. Сердце Валентины замирает от нехорошего предчувствия. Володька врывается в дом как бешеный. Пинает кастрюльку с остывающим на полу поросячьим пойлом. С маху скидывает новые сапоги - и об стену, как гранатами: раз! раз! Пиджак с плеч - на тебе!
- Мамку срамишь? - орет Володька сквозь слезы. - Думаешь, я маленький, не пойму? Ишь какая хитрая! - Володька тычется по комнате, вытряхивает на пол золу, расплескивает воду, топчет черную грязь, обрывает оконные занавески.
Его буйство передается Лешке с Сашкой. Они орут дикими голосами, молотят по столу кулаками и ложками, мажут с пальцев на стену липкое повидло.
Валентина забивается в угол.
- Господи! - беззвучно шепчут белые губы. - За что же они так? Что я им плохого сделала? Хоть бы окна не побили… хоть бы зеркало не задели… - Ей хочется крикнуть: осторожнее, деточки, не побейте ничего, не поломайте, а я уж все приберу, вымою…
Но голос не слушается, а Володька как ворвался шальной, так и вылетел прочь из дома, только грохнули за порогом торопливо натянутые старые ботинки и метнулся в дверях накинутый на плечи отцовский ватник. Младшие сразу стихли, съежились, смотрят зверовато - что теперь с ними мачеха сделает?
Валентина спешит отскрести со стенки повидло, замывает, забеливает печной забелкой, собирает и замачивает в корыте истоптанные занавески, горячей водой моет пол… Нет, ничего не побил Володька, ничего не поломал, не порвал. Не чужое для него здесь и не барчонком мальчишка растет, чтобы бить да ломать. Знает, каким трудом все достается.
Валентина торопится успеть, пока не пришел Степан, и бисерины блестят на лбу, на верхней пухлой губе. Моет и ставит у порога Володькины новые сапоги, на плечиках вешает в шкаф его пиджак.
Все в порядке, все чисто, все спокойно.
Сочинение учительницы начальных классов
Всю жизнь я твержу своим ученикам: "Перо и бумага помогают сосредоточиться, дисциплинируют мысль. Учитесь излагать свои наблюдения и впечатления". А сама? Умею ли передать на бумаге свои наблюдения и впечатления. Ох и ох! Взялась писать, а где план? Сижу над тетрадкой в полной растерянности. Но надо, надо разобраться с помощью пера и бумаги, что все-таки произошло год назад в нашей школе.
В гороно уважили мою просьбу, согласились перевести в школу-новостройку. Выходя, я столкнулась с Еленой Сергеевной, нашим бывшим директором. Разговорились. Она теперь работает рядовым учителем за городом, в Зареченской восьмилетке. Елена Сергеевна человек исключительно выдержанный. И не так близка была я с ней, чтобы она стала жаловаться мне на свои невзгоды. Но думаю - ей тяжело. Ученики народ дотошный, а вся эта история с Наташей Осокиной была описана в газете. Да как описана! Если верить статье, Елена Сергеевна чудовище, салтычиха какая-то, а не директор советской школы! Но ведь я-то с ней проработала почти пятнадцать лет, у меня есть своё мнение. К тому же во всей этой истории есть и моя вина. Пойди в тот день за Наташей не я, а кто-то другой из учителей, все могло повернуться иначе. Не было бы ни Наташиного письма, ни статьи в газете, ни переполоха в гороно и горкоме комсомола.
Но изложу всё по порядку.
Учителя начальных классов не присутствуют на выпускных экзаменах, но я пришла. Десятый "А" - мой бывший класс. Волнуешься за них до последнего школьного дня.
Первый экзамен - письменная по литературе. В старших классах литературу вела Елена Сергеевна. Я заглянула в щелочку - парты расставлены по всему залу, далеко одна от другой, ребята - кто глядит в потолок, думает, а кто уже пишет. Я ушла обратно в учительскую. Оттуда виден двор школы. Один за другим ребята выбегали во двор, но не уходили домой, ждали товарищей. Последней сдала сочинение Поля Герасимова, очень слабая ученица.
Я спустилась к ребятам. Все возбуждены, спрашивают друг друга, где надо было ставить запятые, а где не надо.
- Идите по домам! - советовала я, а у самой сердце болит, до того они все измучились за последний год, лица зеленые, глаза ввалились. - По домам! - повторяла я. - Да смотрите, сегодня не занимайтесь, отдохните.
И, чтобы отвлечь их мысли, стала вспоминать разные смешные случаи, происходившие в первом, во втором, в третьем классе. Ребята тоже стали вспоминать, смеяться.
Они мне объяснили, что ждут Елену Сергеевну, хотят её попросить перенести завтрашнюю консультацию с утра на вторую половину дня.
Наконец вышла Елена Сергеевна. На ней новый костюм, специально сшитый к выпускным экзаменам, причесана в парикмахерской, но какая парикмахерская поможет учительнице в конце учебного года! Вид у нас у всех - глаза бы не глядели. И Елена Сергеевна не лучше других. Но улыбается, подбадривает выпускников:
- Все хорошо написали! Можете спокойно готовиться к следующему экзамену. Двоек не будет.
Вдруг какая-то муха укусила Наташу Осокину.
- Все хорошо написали? - Она рассмеялась как-то неестественно и оглянулась на ребят, требуя их внимания. Они примолкли и посмотрели на Осокину. - Зачем вы нам-то говорите неправду, Елена Сергеевна? Двоек не будет, потому что во время экзаменов учителя заглядывали в сочинения и поправляли ошибки. Я видела своими глазами, и другие ребята видели, они…
Я поспешила перебить Наташу:
- Опомнись! Что ты говоришь!
Сама смотрю: Елена Сергеевна стоит вся красная - и щеки, и уши, и шея. Ну, думаю, что будет?
Елена Сергеевна, молодец, взяла себя в руки:
- Осокина, вы устали, перенервничали. Идите домой, отдохните.
Наташа оглядывается на ребят. Все отводят глаза. Мне кажется, в ту минуту они ещё не поняли, что произошло и чего хочет Наташа. Увидев такое поведение класса, Наташа снова атаковала директора:
- Елена Сергеевна, вы нас учили честности на примерах произведений русских писателей! Скажите нам правду! Учителя подходили? Поправляли ошибки?
- Успокойтесь, Осокина! - Елена Сергеевна чуть-чуть повысила голос. - Вы сами знаете, на экзаменах учителя не имеют права подходить к ученикам и поправлять ошибки. Поэтому никто и никогда так не делает. Но учитель может ходить во время письменной и может остановиться возле кого-нибудь.
- Значит, никому не подсказывали? - почти шепотом произнесла Наташа, но все, конечно, расслышали.
- Разумеется, нет! - ответила Елена Сергеевна.
Я посмотрела на ребят. Лица сосредоточенные и совершенно отсутствующие. Они словно не поняли, какое обвинение бросила Наташа директору. Мне стало не по себе. Неужели Наташа находится в таком состоянии, что не сознает, о чем говорит? Я её всегда считала правдивой девочкой, даже слишком. Иной раз ребята поддержат Наташу, иной раз накинутся на неё всем классом. А сейчас молчат.
- По домам, по домам! - заговорила я, чтобы разрядить напряженную обстановку, и ребята послушно, как первоклашки, стали расходиться.
У крыльца осталась Валя Гетманова.
- Елена Сергеевна, вы могли бы перенести консультацию на вторую половину дня?
- Разумеется! - Елена Сергеевна ласково улыбнулась Вале. - На два вас устроит?
- Ребя-а-а-та! - закричала Гетманова. - Перенесли-и-и! - И пустилась их догонять, ужасно нескладная, долговязая. В классе её дразнят "тетей Степой", но Валя не обижается. Учится она блестяще, особенно по математике.
- Славная девочка! - сказала я Елене Сергеевне и добавила: - Не придавайте значения тому, что тут наговорила Наташа Осокина.
- Ради бога, Мария Владимировна, - в сердцах отмахнулась Елена Сергеевна, - хоть вы-то молчите! - И пошла в школу.
Я поняла эти слова Елены Сергеевны только как выражение досады и огорчения. Никакого распоряжения скрыть от учителей правдивое заявление Наташи Осокиной я от директора не получала. В статье Малиновской наш разговор во дворе истолкован совершенно неправильно. Я действительно не рассказала в учительской о выходке Наташи Осокиной. Я вообще не охотница разносить неприятности. А уж об этом случае мне хотелось как можно скорее забыть. Ведь в разгаре экзамены!
Теперь-то я понимаю, что поступила не лучшим образом.