Появляется Верочка уже без стакана, так сказать, с развязанными руками, и, делая мне красноречивые жесты за спиной матери, говорит:
- Ну что ж, пошли?
- Куда это? - спрашивает строго maman.
- Гулять.
- В такое время?
- А что? Время самое подходящее.
- Не дерзи.
- Я не дерзю. То есть не держу.
- Попридержи свой язычок. Ты уроки сделала?
- Госссподи!
- Что госссподи? Госссподи сделала или госссподи не сделала?
- Ну сделала и сделала.
- А по моим наблюдениям, ты ничего не делала.
Верочка вспыхивает и вихрем летит куда-то в глубину квартиры и возвращается через две секунды, размахивая голубым дневником, откуда вылетает розовая промокашка с наклеенной картинкой: корзинка фиалок и два голубка - и долго зигзагами планирует по комнате. Верочка швыряет тетрадь на выкройки и быстро переворачивает страницы.
- Госсподи, вот люди! Не верят! На, смотри: вторник, двадцать второе ноября. Русский язык - повторить. История - повторить. Алгебра - не было преподавателя. Ну, и рукоделие. Убедилась? - И Верочка шумно захлопывает дневник.
- Ну иди, - говорит maman со вздохом. - Но когда же вы вернетесь?
- Через полчаса, - говорю я с легким полупоклоном.
- Не расписывайтесь за неграмотных, - говорит Верочка, обдавая меня презрительным взглядом. - То есть за грамотных. Лично я буду гулять, сколько захочу. А вы как знаете.
Я опять щелкаю шпорами и делаю полупоклон в сторону.
- Не извольте беспокоиться: через полчаса ровно будем дома.
- Посмотрим! - коротко бросает Верочка.
- Идите, - говорит maman, - только надень, Верочка, теплое пальто.
- Не хочу, мне не холодно.
- Тогда не пойдешь.
- Пойду.
- Или наденешь теплое пальто, или будешь сидеть дома.
- Но пойми же, мамочка, что это насилие над личностью.
- Как знаешь. Но я тебя не пущу.
Пожалуй, в виде протеста, Верочка осталась бы дома, но в окно виден противоположный корпус, весь белый от лунного света с синими, почти что черными, косыми тенями многочисленных балконов.
Ах, как сейчас волшебно на дворе!
Верочка покорно вздыхает и с видом жертвы, обреченной на заклание, всовывает руки в рукава легкой, душистой шубки, которую я ей подаю, нарочно становясь на носки, чтобы она помучилась.
- Скажите, разве это жизнь, а не прозябание? - говорит Верочка, глядя мне в лицо снизу вверх, когда мы спускаемся по лестнице, таинственно озаренной лунным светом. Я иронически смотрю на ее волосы, поднятые на затылке "а-ля директуар", и на легкие колечки волос на шее.
- Наоборот. В шубке вы будете прозябать гораздо меньше.
- Плохо.
- Что плохо?
- Острите плохо. За такие остроты вешают.
- Повесьте.
- Не могу.
- Почему?
- Жалко.
- Ага!
- А вы этим пользуетесь. Нечестно. Почему вы со мной не хотите говорить серьезно? Не удостаиваете? А то никак не разберешь, когда вы шутите, а когда нет.
- Хорошо.
- Что хорошо?
- Хорошо: будем говорить серьезно. Вы можете ответить мне на один вопрос? Только вполне откровенно.
- Могу, - еле дыша, говорит она и останавливается, повернув ко мне свою прелестную головку, прикрытую невесомым легким оренбургским платком. - Спрашивайте.
- Скажите мне…
- Что?
- Сколько будет А плюс В в квадрате?
Она ошеломлена.
- Вы что…
- Не знаете?
- Конечно, знаю. Но не скажу принципиально.
- Ладно. Поверим на слово. А в котором году был Первый Вселенский собор?
- В триста двадцать пятом, - бойко отвечает Верочка.
- Ага!
- Что ага?
- Говорю ага, - ехидно замечаю я. - Значит, вы только по алгебре принципиально не отвечаете?
- Больше с вами не разговариваю.
Молча мы выходим на улицу. Наши резкие черные тени быстро скользят по белому асфальту тротуара, как будто хотят убежать из-под наших ног. Я слушаю бренчанье своих шпор, и мне кажется, что и у Верочки тоже маленькие звонкие шпоры, и у очень редких прохожих шпоры, и даже у лошадей шпоры. Хотя мы вышли погулять, но почему-то спешим, как на пожар.
- Мы, собственно, куда так неудержимо стремимся? - спрашиваю я, продолжая быть ироничным.
- Увидите.
Мы выходим на шоссе, которое в чистом лунном свете похоже на полосу холста, затем сворачиваем в переулок и через незнакомые чужие дачи, крадучись, приближаемся к обрыву. Луна очень высока, стоит над самой головой, а потому море внизу по-ночному слепое и темное, но зато ярко светится лилейно-белая пена прибоя, который мерно вспыхивает под берегом.
- Теперь? - спрашиваю я.
- Вниз, - отвечает она.
Я беру ее под руку, и мы согласными шагами сходим по крутому спуску к морю. Для того чтобы дойти до самой воды, мы пробираемся по каким-то незнакомым тропинкам, пересеченным тенями голых деревьев и кустов дикой сирени, и я чувствую себя в ярком лунном свете как на экране кинематографа.
- Верочка, - нежно говорю я, прижимая ее руку к своему сердцу.
- Ну?
- Скажите мне одну вещь, только откровенно.
Мы останавливаемся.
- Ну? - неслышно говорит она, и ее голова в прозрачном оренбургском платке склоняется ко мне на плечо. - Ну?
- Сколько будет А плюс В в квадрате?
Она смотрит на меня некоторое время с изумлением.
- Отстаньте вы, ради бога, от меня!
- Уже отстал.
- Ну милый, ну хороший, ну какой хотите, не надо говорить об алгебре.
- Скверно, Верочка, - говорю я назидательным тоном. - Ученье свет, а неученье тьма.
- Перестаньте!
- Вы же сами просили меня быть серьезным.
- Несносный! Серьезным, но не в смысле алгебры. Давайте говорить о чем-нибудь серьезном другом.
- Давайте.
- Говорите.
- Я вас люблю.
- Вы опять шутите?
- Хорошие шуточки, когда я из-за вас третью ночь не сплю.
- Нет, нет. Закройте ваш фонтан. Я уже ни одному вашему слову не верю. Сказал, что едет на фронт, и так обманул.
- Сдался вам этот фронт! - тоскливо говорю я.
- Нет, вы скажите, почему не поехали?
- Ну, не поехал и не поехал. Медицинская комиссия не пустила. Еще не все осколки достали. Один остался. Самый маленький, незаметный, ехидный. А вам бы, видно, хотелось, чтобы меня поскорее отправили. Я вас вижу!
- Ничего вы не видите. А про осколочек врете.
- Верно. Вру. Но не вполне. Входное отверстие еще не зажило. Кровоточит.
- Поэтому вы так прихрамываете?
- Да.
- А я думала, для красоты, как Байрон.
- Верочка, - проникновенно говорю я. - Посудите сами: ну мог ли я уехать, получив вашу записку? Как тут уедешь?
Она с благодарностью смотрит на меня, но все-таки неуверенно спрашивает:
- Все это так, но почему же у вас в таком случае глаза блестят?
- От луны.
Мы проходим мимо пустой рыбачьей хижины с несколькими камнями на плоской крыше. Возле нее в ярком, но неверном лунном свете блестят вытащенные на берег шаланды. Я сажусь боком на борт одной из них и начинаю закуривать. Ветер задувает огонек. Пока я вожусь со спичками, Верочка, чуть приподняв шубку, идет на цыпочках к самой воде и наклоняется над ней, - должно быть, хочет потрогать, узнать, теплая или нет. Возвратившись, она садится рядом со мной. Ноги ее не вполне достают до песка, и она от нечего делать начинает ими болтать совсем по-детски. Минут пять мы молча смотрим в море. Прямо перед нами, недалеко от берега, лежит в воде большой темный камень. Когда через него перекатывается волна, он начинает светиться мокрым лунным блеском; потом он темнеет, а когда набегает новая волна, опять загорается, как большой кусок фосфора, который то всплывает на поверхность, то опускается на дно.
Издали сверху доносятся одинокие винтовочные выстрелы, напоминающие мне о фронте. Должно быть, это часовые у каких-нибудь складов пугают воров.
Вдруг Верочка делает большие глаза, дотрагивается до моего погона и говорит:
- А вы знаете, в прошлом году я чуть не утонула.
- У вас богатое прошлое.
- И меня бы теперь не было.
С моря ветер свежеет, но кажется, что холодно не от ветра, а от лунного света. Верочка глубоко засовывает руки в карманы шубки, ежится.
- Вам холодно? Идем домой, тем более что полчаса давно прошло.
- Можете идти. Я вас не держу.
- Но я обещал…
- Не следовало обещать. Во всяком случае, я никуда не пойду.
- Вот упрямое существо! В таком случае наденьте хоть мои перчатки.
- Мне не х… холодно, - отвечает Верочка, продолжая дрожать, и вид у нее такой, словно она чего-то ждет.
Я молча беру по очереди ее холодные, как лед, руки, вытаскиваю из карманов и надеваю на них свои меховые перчатки. Она вертит перед глазами свои руки, ставшие огромными.
- Как у великана. Не знаю теперь, куда их девать.
- Только не потеряйте. Вам бы их, собственно говоря, следовало эти перчатки привязать тесемочками.
- Госссподи! Да перестаньте вы наконец смотреть на меня, как на маленького ребенка. Уверяю вас, что я уже совсем взрослый человек. Вы меня только мало знаете. Дайте ваш стек.
Я закуриваю другую папиросу, вытащив ее из походного кожаного портсигара, висящего на тонком ремешке поверх шинели, а в это время она, вытянув мой стек перед глазами, усиленно смотрит вверх на луну и щурит то один глаз, то другой. Луна отражается синими огоньками в ее черепаховом гребне, на металлической рукоятке стека, на пуговицах шубки. Наконец она отдает мне стек и спрашивает: