По команде с НП пошли в атаку, выбили автоматчиков- их оказалось меньше взвода - принялись снова окапываться, теперь уже наверху, но с НП - новая команда. Опять побросали ячейки, развернулись в цепь, двинулись, Не прошло и минуты, позади начали рваться снаряды - целое море огня бушевало на самом гребне. Не дурак, видно, ротный, знает что делать…
В километре от кладбища снова залегли - от часовни ударил пулемет и бил, пока не прижал роту к земле. Отсюда, с высоты, были хорошо видны огни горячего боя в стороне промкомбината и берега реки перед ним, где тоже вспыхивали огоньки выстрелов. Там дрался первый батальон капитана Крымова. К нему примыкал левым флангом батальон капитана Латникова. Соседняя с Охрименко первая рота почти одновременно со второй уцепилась за правый берег, но, проходя через реку, попала под огонь ближайшего ДЗОТа и понесла серьезные потери. Как мог, Охрименко помогал соседу - два станковых пулемета взвода Стригачева некоторое время подавляли огонь немцев, но затем что-то произошло в самой первой роте - остатки ее начали отступать за реку, оставляя на льду тела убитых. Охрименко понял, что произошла катастрофа, но прямой телефонной связи с соседом у него не было - связь шла только через батальон.
Не сразу стало известно, что почти весь командный состав первой роты погиб у себя на НП под огнем тяжелых немецких минометов.
Лишившись левого соседа, Охрименко по указанию Латникова перебросил все пулеметы Стригачева на левый фланг, чтобы затянуть брешь на стыке двух батальонов, а своим велел приготовиться к атаке.
Брошенных прошлогодних траншей и воронок хоть отбавляй, да только все водой залиты. Мухин чудом нашел сухую - полчаса назад, может, меньше, упал тяжелый снаряд, вывернул с корнем молодую березку, разбросал по сторонам глину. Она, эта березка, лежала тут же, белея на темном фоне, упиралась ветками, как руками, о землю, старалась приподняться, а сама исходила соком от ран. Мухину - и случится такое! - стало жалко эту березу, ее нежное, гладкое, по-девичьи стройное тело, туго обтянутое бледно-розовым шелком. Он приподнялся и погладил ладонью девственно-чистое тело. На стерильной чистоте остался грязный след. Тогда Мухин вытер ладонь полой шинели и вторично погладил березу. С противоположной стороны в тело дерева ударила автоматная очередь. Вскрикнув, присел в страхе боец-первогодок, примостившийся со своей трехлинеечкой среди веток, ругнулся лежавший рядом с ним другой:
- Чего орешь попустя? Этая - не твоя…
Подбежал Дудахин в сдвинутой на затылок шапке.
- Откуда бьют, засекли?
Мухин "не засек"… Дудахин вспылил.
- Эх, вы!
Вынул из кармана газету, поджег ее. И снова - очередь в то же место.
- Есть! Засек.
Вместе с Булыгиным установили "максима", заправили новую ленту.
- Подбитую полуторку видишь?
- Вижу, - ответил Булыгин.
- От нее справа на два пальца. Там он…
Булыгин, сощурившись, глядел через прорезь щитка.
- Не ошибся, старшой? А то ведь ему только покажись, враз накроет. По вспышкам бьет…
- Давай, как договорились, - и - к Мухину - Товарищ младший лейтенант, поднимайте взвод.
- А как же немецкий пулемет? - Мухин с сомнением покосился на полуторку. - Пусть сначала артиллеристы…
- Делайте что говорят, - строго ответил Дудахин, - вы нашего ротного не знаете!
Мухин вылез из воронки, нерешительно поднялся на ноги.
- Взво-о-од! - голос будто чужой: тонкий, дребезжащий. - Короткими перебежками вперед марш!
В первую секунду показалось: никто и ухом не повел, но уже в следующую над землей стали приподниматься каски, зашевелились бугорки плеч, зачмокали выдираемые из глины ботинки.
- Вперед бегом марш!
На ученьях выдернуть пистолет из кобуры - плевое дело, здесь даже плоский ТТ за что-то цепляется, не хочет вылезать…
- Не отставать!
Слава богу, пошли! В предрассветной полутьме угадываются фигуры командиров отделений: крупная, нескладная, в длинной кавалерийской шинели - сержанта Рубцова, почти квадратная, в ватном бушлате, под которым еще и телогрейка, - сержанта Мохова, совсем маленькая, похожая на сгорбившегося чижа, - младшего сержанта Сопелкина. Все машут руками, кричат. В атаку - Мухин теперь это знает - ровными рядами xoдят только в кинофильмах. В жизни, а точнее на грани ее и смерти, нервная система каждого срабатывает по-разному. Одному прикажет секунду повременить, подождать, покуда обгонит товарищ, другого с отчаяния или по какой другой причине бросит далеко вперед. Одно лишь неизменно: чем ближе к командиру лежал боец в цепи, тем ближе от него он будет и в атаке - на глазах начальства что хитрить, что трусить - одинаково опасно.
Лишь только успели на ходу немного подравняться, ударил крупнокалиберный с фланга. Командир третьего взвода старшина Белугин скомандовал: "Ложись!", командир первого лейтенант Стригачев приказал взводу: "Вперед!" В лоб резанул засевший в проломе стены пулеметчик.
Только не долго на этот раз гуляла по полю выпущенная им на свободу смерть - не прошло и трех секунд, нащупал его тупорылый хоботок булыгинского "максима". У Стригачева, кажется, всего троих убило, у Мухина на этот раз - ни одного!
- Раненько радуешься, - сказал Белугин, - главное- впереди.
То, что главное впереди, Мухин понимал и сам, а радовался просто так. Отчего ж не порадоваться, если жив пока…
Опять прибежал командир роты, собрал взводных в каменных развалинах не то бывшей водокачки, не то сторожки, отругал Белугина, похвалил Стригачева, на Мухина только взглянул.
- Последний бросок, други мои, последний бросок! Главное, чтоб побольше шуму!
До рассвета не часы - минуты. Уже виден далеко слева промкомбинат с его высокими узкими окнами, превращенными в бойницы, остатки каких-то зданий впереди него, увязший в грязи грузовик, еще какая-то техника, вперемешку наша и немецкая, уже отделилась от свинцовой массы неба и начала приближаться волнистая стена деревьев старого кладбища…
- Последний бросочек, ребятушки, последний! - повторял Охрименко, нетерпеливо постукивая нагайкой по голенищу сапога.
Стригачев и Белугин стояли, опустив головы. Когда Охрименко в третий раз повторил свое, Белугин сказал:
- Хоть бы одну батарею выпросили, товарищ старший лейтенант!
Охрименко посмотрел на него, но ничего не ответил. Тогда лейтенант Стригачев - он был выше ротного почти на целую голову - подошел вплотную и сказал:
- Николай, потребуй батарею! Ну куда мы со своими пуколками?
Охрименко отступил на шаг, чтобы не смотреть на своего взводного снизу.
- У каждого из вас по два ПТР да пулеметы! Да автоматы - по два на взвод! Этого мало?
Взводные промолчали, но Мухин понял: мало.
- А от тебя, Стригачев, я вообще не ожидал такого. Боевой, понимаешь, командир, обстановку не хуже моего знаешь, а поддерживаешь всякие высказывания!
- У меня не высказывания, товарищ старший лейтенант, - упрямился Белугин, - а законные требования. Передо мной поставлена задача, но чтобы ее выполнить…
- Чтобы ее выполнить, у тебя не хватает мужества! - закончил Охрименко. - Так и скажи.
- А если скажу, что изменится?
Охрименко замер, повернувшись всем корпусом к старшине и даже шагнул вперед, чтобы стать с ним рядом - плечом к плечу.
- Болтать научился, Белугин, вот что. Раньше другим был.
- Так ведь и вы раньше были другим, товарищ старший лейтенант…
- Это в каком смысле? - ротный прищурил один глаз.
- Больше о солдате думал, вот в каком, - вступился за Белугина Стригачев, - а на Лешку нечего давить, он своего требует. Лично я его требование поддерживаю.
Мухин видел, как темнеют, уходят куда-то вглубь глаза Охрименко, становясь неразличимыми, непонятными…
- Ну вот что, други мои: хотел я с вами по-товарищески, по-человечески потолковать, обмозговать, как лучше сделать, а выходит, ошибся. Не понимаете, не хотите понять главной задачи. В таком случае, остается приказ. Он у вас есть, так что "извольте випольнять", как говорил преподаватель по тактике энского Краснознаменного военного училища Серафим Григорьевич Раменский.
- Серафим Геннадьевич, - тихо сказал Стригачев.
- Что такое?
- Полковника Раменского зовут Серафим Геннадьевич.
Охрименко недовольно фыркнул, вышел из укрытия. Уже уходя, сказал:
- Как его зовут - не имеет значения. Для вас сейчас главное - взять кладбище. И произойти это должно не позднее шести ноль-ноль по московскому времени. Вам ясно, товарищи командиры?
Только один Мухин сказал "ясно", остальные промолчали. Когда ротный ушел, Мухин спросил:
- А почему - как можно больше шума?
Оба взводных странно на него посмотрели и, ничего не сказав, пошли каждый к своему месту, от которого через несколько минут начнется для них путь к новым испытаниям.