- А что произошло? - спросил Мухин, но ему никто не ответил. Все смотрели на Охрименко. Командир роты выпрямился и тут же склонил голову набок - низкий потолок мешал ему встать во весь рост.
- Все, товарищи. Наступление начнется в три ноль-ноль. Вопросы есть?
Вопросов не было.
"Наконец-то настоящее дело!" - с удовлетворением думал Мухин, выходя вместе со всеми в черную, как сапожная вакса, тьму. Кругом привычно погромыхивало, горизонт то и дело вспыхивал зарницами - где-то далеко шли бои.
Взвод спал богатырским сном. Даже часовой в ватном бушлате и валенках клевал носом, прислонясь к земляной стенке.
Только сейчас Мухин с удивлением обнаружил, что в его землянке была дверь. И не какая-нибудь, а настоящая, филенчатая, дубовая, с медными ручками на массивных петлях. Под стать двери было и все остальное - гладкие дубовые косяки, почерневший от времени, вышарканный ногами порог.
"Откуда они все это взяли?" - недоумевал младший лейтенант, пока не вспомнил последнюю ночевку в каком-то селе, разбитую снарядами церковь и брошенный хозяевами поповский дом под древними липами… "И когда только успели?!"
Под ногами что-то тускло блеснуло. Мухин нагнулся и увидел на пороге стальную подкову.
"К счастью", - серьезно решил взводный и стал искать места на нарах. Возле стенки он нашел узкую щель, но, как ни старался, пролезть в нее не мог - никто из лежавших не думал подвигаться. Взводный присел на ящик, решив скоротать время до рассвета. В этот момент вошел, сменившись с поста, часовой. Не замечая взводного, он поставил винтовку в пирамиду, ослабил ремень на шинели, передвинул подсумок на спину и вдруг, разбежавшись, прыгнул на своих товарищей сверху. Некоторое время никто не шевелился, но потом двое закряхтели, заворочались и подвинулись. Часовой провалился на зеленый лапник и тут же захрапел. Мухин изумленно покачал головой.
Он вышел наружу, с удовольствием ощутив в ладони холод медной ручки, и немного постоял возле землянки. Это была его первая ночь на передовой, и он хотел запомнить в ней все, от глухого грома на северо-востоке до легкого ветерка, принесшего сложную смесь запахов земли, сгоревшего дерева и тухлых яиц - запаха фронта.
Озябнув, он вернулся в землянку. Надо было получать сухой паек, боеприпасы, заменить нуждающимся обувь, портянки, дополучить недоданные вчера драгоценные "наркомовские" граммы…
В половине второго он разбудил взвод.
- Давайте так, - сказал Дудахин осипшим от сна голосом, - в батальон за продуктами - командир отделения Рубцов, за обмундированием - вы.
Уже через минуту стало ясно, что обмотки, шинели и гимнастерки надо менять всем, ботинки - половине взвода.
"Этак до утра проникаемся!" - забеспокоился взводный, но все оказалось намного проще.
- Ботинок не подвезли, сапоги токо тридцать пятого размеру - одна пара, хотите - берите, хотите - нет, - сказал старшина Мамонов.
Вскоре вернулся Рубцов с солдатами. От подозрительно нежной на вид селедки исходил сладковатый запах.
- Вы чего это принесли? - накинулся на ходоков Дудахин, - ну, молодые не понимают, а вы-то куда глядели?
- Все такую получали, - сказал Рубцов, - Мамон сказал, другой нет.
- А может, это анчоус? - с надеждой спросил чей-то простуженный голос из глубины землянки.
Мухин всмотрелся. На земляных нарах сидел худой, небритый человек с длинным, нескладным, каким-то асимметричным лицом.
- Верховский, получай! - крикнул Рубцов, и человек полез через лежащих, приговаривая:
- Сию минуту, товарищ сержант, сию минуту! Простите, товарищи… Мухин вопросительно посмотрел на помкомвзвода. Дудахин снисходительно усмехнулся.
- Заметили? Его у нас все замечают. Профессор!
- Мне сказали, что во взводе есть учитель…
- Какая разница! Все они - богом обиженные. Этот тоже: что ни скажет - хоть стой, хоть падай. Слыхали сейчас? Какой-то човус выдумал! Кловун да и только.
- Темный ты человек, Гриша, - спокойно сказал Рубцов, - анчоус- самая деликатная закуска. Прежде только господа покупали.
Дудахин от возмущения раздул ноздри.
- А ну, гляньте на него! На гражданке простым продавцом был, а туману напускает, что твой завмаг. Ты бы лучше заместо этих човусов консервами взял. Или мозга не сварила? Мотают душу по пустякам!
- Напрасно волнуетесь, старший сержант, - вмешался Мухин, - селедка с душком раньше действительно ценилась.
Дудахин смерил младшего лейтенанта взглядом.
- Это как понимать? Да кто ж ее станет есть на гражданке такую-то? Да и здесь едим токо потому, что продукты не подвезли - не на чем. Машины не пройдут - дороги рухнули, а на лошадях много не увезешь. Думаете, если мы из деревни, то уж ничего и не смыслим?
- Ну зачем же так! Анчоус - просто сорт селедки. Вы ее покупать не станете, а гурманы берут.
Глаза Дудахина смотрели совсем уже зло: своими познаниями младший лейтенант подрывал его, дудахинский, авторитет…
- Выходит, Мамон нас деликатесами потчует, а мы, дураки, не ценим!.
- Да нет же, у старшины селедка другая, называется "залом", и она действительно несвежая.
- А ведь верно, - сказал пулеметчик Булыгин, - залом и есть. Я знал, да забыл.
Дудахин растолкал сгрудившихся вокруг младшего лейтенанта солдат и молча опрокинулся на нары.
2
К исходной позиции для наступления - крохотной лощине среди ровного, как стол, поля с частыми плешинами голой земли - стекались медленно, с треском проламывая тонкую корку льда, образовавшуюся за ночь, месили коленками и локтями шуршащую крупку фирна. Доползя до лощины, увидели, что не только роте - взводу и то здесь будет тесно. Посовещавшись, решили второй взвод оставить здесь, а Стригачеву и Белугину расположиться справа и слева на ровном поле.
Снова пошуршало, почмокало с обеих сторон и затихло. Теперь главное - чтоб не закурили. Слева от Мухина сержант Рубцов, этот некурящий, справа - Верховский. После "лекции" о селедках проникся симпатией к взводному. Дальше все остальные в опасной близости один от другого.
- Передай по цепи, чтобы не курили, - приказал Мухин.
- Что они, сами себе враги? - отозвался Рубцов, но приказ передал.
От того места, где лежал второй взвод, начинался пологий спуск и заканчивался обширным болотом, по сведениям разведки, проходимым, за которым начинался новый подъем, необычно крутой для здешних равнинных мест. Кладбище находилось где-то за этим подъемом, на плато, километрах в трех от низины. Ни болота, ни спуска, ни, тем более, кладбища пока не видно. Начавшаяся с вечера пурга еще не утихла, метет в лицо, колет иглами и без того слезящиеся глаза, выжимает слезу, а воображение уже рисует на бугре контуры большого кирпичного здания темными глазницами окон, превращенных немцами в бойницы - того самого пищепромкомбината, с которого весь берег речки Робьи виден на многие километры.
Если верить карте, то справа от него, метрах в трехстах, должна стоять часовня - тоже высокое сооружение со стенами, словно предназначенными для войны, а далее- то самое кладбище, которое роте Охрименко надо взять сегодня на рассвете…
Младший лейтенант трет рукавицей слезящиеся глаза и вглядывается в тьму.
…Если первая и третья роты не овладеют промкомбинатом, роте Охрименко кладбище не взять. А это, в свою очередь, означает, что остальные два батальона свою задачу не выполнят - Залучьем не овладеют, И тогда - в который уже раз! - конечная цель наступления - шоссе на Рамушево и Старую Руссу останется недосягаемым для 1113-го стрелкового полка.
- Какая чепуха! - говорит громко Мухин. Он протягивает руку, и полоска на горизонте шириной в триста метров скрывается под его ладонью…