- Я сейчас… Потерпите немного.
Индивидуального пакета не оказалось. Немец лежал на боку, сжавшись в комок, разжать который едва ли хватит сил. А если перевернуть его на спину? Пожалуй, это ничего не даст, да и времени у него не остается…
И Мухин побежал.
Медпункт разместился в северной части стены, куда не залетали немецкие снаряды. Еще издали Мухин увидел Зою - она сортировала раненых на тяжелых и легких и тут же оказывала первую помощь.
- Ну чего тянешь, Линько, чего тянешь? - кричала она прокуренным до хрипоты голосом. - Заснул, что ли?
Линько, немолодой санитар с лицом, изрытым оспой, и впрямь двигался слишком медленно. Окровавленными, как у мясника, руками он сдирал прилипшие к телу гимнастерки, ножом вспарывал штанины и рукава, разрезал голенища сапог. Потом наступала очередь Зои. Обработав рану, она смазывала ее спиртом, накладывала повязку, вводила противостолбнячную сыворотку и говорила каждому:
- Потерпи, миленький, скоро отправим тебя в тыл, а там и домой к жене поедешь.
На самом же деле у роты Охрименко тыла больше не было. Пока штурмовали кладбище, танки и пехота противника уничтожили дивизион сорокапяток, склад боеприпасов, нарушили связь. Рота оказалась зажатой в пятиугольнике старого кладбища. Ключ от Залучья был теперь в руках 1113-го стрелкового полка, но существовал ли сам полк, никто не знал.
Под самой стеной, куда осколки залетали сравнительно редко, раненых набралось особенно много. Проходя между их распростертыми телами, Мухин оступился и чуть не упал. Кто-то протянул руку, поддержал. Это был ефрейтор Довбня.
- Живой, младший лейтенант? - несказанно удивился он. - Вот чудо! А меня опять зацепило. Такая, значит, планида…
- Зоя! - крикнул Мухин.
Она подняла голову, тыльной стороной руки поправила волосы.
- Там раненый, - сказал Мухин. - Он немец. Мальчик еще… Ранен тяжело. Кажется, в живот…
Все молчали, и Зоя тоже. Она стояла и смотрела на ровные ряды усыпанных прошлогодней листвой могил.
- Если ему не помочь, он умрет! - сказал Мухин, - Дело в том, что… он не хотел стрелять…
Головы раненых повернулись к нему.
- Да, не хотел. И потом, он, наверное, музыкант!
Никто не проронил ни слова.
- Зоя, вы слышите меня? - крикнул снова Мухин.-Военнопленные имеют право на вашу помощь! Вы обязаны, слышите?!
Все молчали, и Зоя тоже.
- Ну, честное слово, он не виноват… - устало сказал Мухин. - Поймите, товарищи, немцы разные бывают…
Бойцы молча смотрели на него, и только ефрейтор Довбня сказал не совсем уверенно;
- Ежели точно - музыкант, то какой из него фашист?
Зоя тряхнула короткими кудрями, словно сбросила оцепенение, приказала санитару;
- Налей, Линько!
Санитар полез куда-то в святая святых закуток, извлек жестяную канистру и руками, испачканными кровью, нацедил немного в алюминиевую кружку. Зоя выпила, облизнула губы.
- Музыкант он или нет, мне без разницы, а токо помочь вашему фрицу не могу ничем.
Вернувшись к раненому, Мухин еще издали понял, что опоздал, и присел на камень.
Два раненых проходили мимо, и один сказал другому;
- Молодой ишшо, младший-то, сердце не как у нашего брата, не скипелось, вот и пожалел фрица.
- Ничего, скипится, - отозвался другой.
Свой взвод Мухин нашел возле часовни. По приказу Дудахина бойцы рыли окопы полного профиля. Внутри часовни на глыбах слипшегося кирпича сидели кружком Трёпов, Бушуев, Раев и Карабан. Перед ними на земле дымил костер.
- Садись, - сказал Трёпов, - расскажи, именинник, как ты пулеметчика снял.
- Где командир роты? - спросил Мухин.
- А с нами и знаться не хочешь? Да, растут люди…
По приставленному к стене узкому бревнышку младший лейтенант поднялся на перекрытие. На загаженных голубями балках стояли Охрименко и Савич и смотрели в бинокли. Далеко в поле, в розовой дымке погожего утра, поднимались к небу зловещие столбы черного дыма.
- Ты прав, Николай, - сказал Охрименко, - это горят Меленки. Только как же это фрицам удалось прорваться? Если шли вдоль берега, так там бы их первый батальон встретил.
- Если было кому встречать, - невесело усмехнулся Савич.
Охрименко молчал.
- Дурацкое положение! - сказал он через минуту. - Выполнить боевое задание и не знать, что делать дальше. - Тут он заметил Мухина. - Слышал, слышал о твоих подвигах. Э, брат, да ты в крови! Куда ранило?
- Товарищ старший лейтенант, я насчет военнопленных. Они имеют право на помощь. Особенно раненые.
- Кто же в этом сомневается?
- Санинструктор Романова.
- Вот как! - Охрименко и Савич переглянулись. - Что же ты, брат, ее плохо воспитываешь?
Мухин густо покраснел.
- Санинструктор мне не подчинена.
- Да ладно, зови! - не скрывая улыбки, сказал Охрименко.
Зоя пришла быстро, не глядя на Мухина, доложила командиру роты о количестве раненых, расходе перевязочного материала, спирта, заменявшего йод.
- Всех перевязала? - ласково спросил Охрименко.
- Так точно, товарищ старший лейтенант, а как же иначе?
Ротный поманил ее пальцем к краю стены.
- А это что?
Вдоль ограды, на тропочках и просто между могильными холмиками лежали люди в серо-зеленых шинелях и коротких, как на подростках, мундирах.
- Так это ж немцы!
- Вот именно, - сказал ротный, - мы русские, они немцы. Разные нации…
- Так они ж - враги!
- Были врагами, когда воевали, а теперь просто немцы. Военнопленные. А раз так, имеют право на твою помощь, ясно?
Зоя опустила голову.
- Что хотите со мной делайте, товарищ старший лейтенант, а только я этой сволочи…
- Разговорчики! - вскричал ротный. - Забыла, о кем разговариваешь?
- Так своих же перевязывать нечем, товарищ старший лейтенант!
- Изыщи. Со здоровых рубахи сыми - теперь тепло - разорви на полосы. Да что мне тебя учить, сама знаешь.
- Все одно не хватит. Вон их сколь. Да и некому это делать. Санитаров четверо осталось, да и те с ног валятся, я сама не знаю на чем держусь - ведь не лошади! Думала, закончу - отдохну маленько… Несправедливо это, товарищ старший лейтенант! Они с нашими пленными чего вытворяли?
Охрименко постегал веточкой застрявшую в расщелине немецкую пилотку, сбил с рукава голубиный помет.
- Удивляешь меня, Романова. Сознательный, понимаешь, боец, комсомолка, медали имеешь и вдруг такое… Ты что же, не видишь разницы между нами и фрицами?
- Вижу.
- Видишь, а рассуждаешь. Кто эти солдаты? Те же рабочие и крестьяне, обманутые гитлеровской пропагандой. Твоя задача эту пропаганду повернуть обратно, против Гитлера.
- Ну и шуточки у вас!
- Я не шучу, Романова. Им ведь что внушают: большевики пленных мучают, голодом морят, убивают - они и верят и дерутся до последнего. А тут - обратно: не мучают, не убивают, да еще и медпомощь оказывают. Что получается? Получается, что Гитлер врет. Уже - сомнение…
- Да нам-то кака корысть от ихних сомнений? Они ж- в плену. Отвоевались.
- Вот тут ты, Романова, обратно ошибаешься. - Охрименко хитро посмотрел на Савича и Мухина, - Они у нас еще повоюют. Не оружием, конечно, а другим манером. Как думаешь, немцы за нами сейчас наблюдают?
- А черт их знает!
- Правильно, глаз не спускают. И, наверное, там, оставшимся, про наши "зверства" болтают. Ну, солдаты, понятно, верят. И вдруг их наблюдатели со стены видят: сидят ихние дружки целехоньки, на головах свежие бинты, а наш повар им в котелки из своего черпака льет…
- Да вы что, товарищ старший лейтенант, с луны свалились? - возмутилась Зоя. - Чего лить-то? Нету у нас ничего, последние сухари раненым раздали!
- А вы водички скипятите. Так, чтоб на всех хватило. Кипяточком и напоите всех. Кипяток - он все лучше, чем ничего. Опять же немцам с промкомбината не видать, чем ты своих пленных потчуешь, а от кипятка какой-никакой, а парок идет… Смекаешь? Этот парок ихние наблюдатели в свои бинокли непременно заметят!
- И повернут автоматы против Гитлера, - язвительно докончил Савич.
- Как знать, други мои, как знать? - задумчиво произнес Охрименко. - Может, и придет такое время, а пока с меня довольно и того, чтобы каждый пятый, когда его припечет, без страха сдавался нам. Иди, девонька, подымай своих лопарей и учти: чем больше вы им бинтов накрутите, тем лучше будет для каждого из нас.
Мухин ждал, что, уходя, Зоя посмотрит в его сторону, но она даже не повернула головы.
- А ротный твой, - сказал Савич, толкнув Мухина локтем. - Ишь, как закрутил! Так я говорю, артист? Да ты чего молчишь?
- Товарищ лейтенант, я требую, чтобы вы обращались ко мне только официально, - сказал Мухин, - и, пожалуйста, без "артистов", это меня оскорбляет.
- Вот те - на! - Савич громко захохотал, обнажив великолепные ровные зубы. - Обиделся! Ну, знаешь, обиды- это не для нас. Для барышень. А ты - парень, между прочим, мировой: сказал - сделал. Да и девки тебя любят… - он проводил глазами уходившую Зою.
- Товарищ лейтенант!
- Ну ладно, ладно, не буду. И чего ты в бутылку лезешь по пустякам? Этого не скажи, того нельзя! За "артиста" взъелся. А чего? Разве ж это прозвище? Это ж - профессия! Токарем-пекарем может быть всякий, а артистом- шалишь! Талант надо иметь! Кстати, разведчик- тоже артист. Хочешь быть разведчиком?
- Я командир стрелкового взвода. И потом… когда у вас в разведке есть такие, как младший лейтенант Карабан…
Савич нахмурился.
- Ты Карабана не трожь. Что ты о нем знаешь? А я с ним вторую войну воюю. Что же касается его ошибки, так у кого их не бывает?