Был праздничный день, по улицам с гармошкой ходили подвыпившие парни, визжали девчата. В общем, было шумно и весело, чересчур даже весело, так что, пожалуй, получалось нехорошо. Например, кто-то, от полноты чувств, запустил в старостино окошко камнем, который попал прямо в голову расположившемуся было отдохнуть Феофану Никифоровичу, чем поверг его в сильнейшее и вполне законное негодование. Он высунулся тогда из окошка, желая уличить виновного в таком неблаговидном поступке, но виновного отыскать было трудно, а просто кто-то из толпы показал Феофану Никифоровичу фигу, чем дело и кончилось.
- Не знаю, что с парнями на селе делается, - почесывая голову, проговорил вошедший в избу староста, - бесятся, охальничают… А тут еще чужаки какие-то, из соседней деревни, что ли, понаехали, баламутят наших. Пойтить позвать жандармов, что ли?
- А сколько их? - поинтересовался Чебутыкин.
- Да человек семь, либо меньше будет.
Староста ушел. В одном конце села завязалась драка, еле разняли. В квартиру лавочника влетел здоровенный булыжник, завернутый в какую-то бумагу, лавочник развернул бумагу, а на ней было такое написано: "Смерть паразитам и эксплуататорам!"
Смысл этой фразы лавочник так и не понял, но, почувствовав в ней что-то недоброе, понес ее к жандармскому унтеру, который и объяснил ему обстоятельно, что тут "такое, такое завернуто", а в общем, "ах они, сукины дети". Жандарм не стал вдаваться в более подробные разъяснения и начал пристегивать шашку.
- Ой, что-то неладное, - проговорил лавочник, встречаясь с Чебутыкиным, который никак не мог сидеть дома, потому что возле дома… черт его знает что такое парни с девками устраивать под окошками начали. Конечно, ничего особенного… Но все-таки… смотреть как-то неудобно.
- А что? - спросил он.
- Да, так… Смотри-ка, смотри-ка, - шепотом заговорил вдруг лавочник, - рожи какие-то незнакомые.
Чебутыкин обернулся и обомлел. В толпе стоял человек, который еще недавно сидел верхом на телеграфном столбе и перерезывал провода.
Вдруг откуда-то вынырнули два жандарма с озабоченными, встревоженными лицами, и не успел человек опомниться, как его схватили уже за локти и куда-то повели.
Парни шарахнулись в стороны и рассеялись. А Феофан Никифорович, почувствовав себя вдруг в странном и неприятном одиночестве, решил, что, пожалуй, лучше поскорей пройти к своей знакомой - продавщице казенной винной лавки.
Захлопнув за собой калитку, он, уже значительно успокоившись, приоткрыл ее опять и высунул голову, желая поинтересоваться, что же это такое будет.
На улице было пусто, но изо всех окошек торчали любопытные головы. По дороге навстречу жандармам, ведущим арестованного, ковылял старик-нищий, но и он испуганно остановился, заметивши процессию с арестованным.
Нищий был стар и сгорблен, но когда жандармы сделали шаг мимо него, нищий выпрямился и выстрелил одному из них в спину, другой испуганно шарахнулся в сторону сам, а пленник рванулся вперед.
И почти тотчас же с окраины послышалась частая стрельба, и несколько человек с красным флажком появились откуда-то на улице.
Заметив, что дело принимает такой боевой оборот, Чебутыкин хотел было запереть на засов калитку и спрятаться куда-нибудь подальше, но калитку кто-то сильно толкнул, так что Чебутыкин мячиком отлетел и очутился где-то возле навозной кучи.
Во двор вошел один из лбовцев, стукнул прикладом в дверь, и, когда оттуда выглянуло испуганное лицо продавщицы, он потребовал водки. Та скрылась на минуту, потом дрожащей рукой протянула ему бутылку, но он вдруг вскинул винтовку и почти в упор выстрелил в нее.
Продавщица вскрикнула и упала, лбовец же бросился прочь. А Чебутыкин как стоял возле навозной кучи, так и сел. Он хотел было подняться, но с перепугу ноги не слушались - он так и застыл на месте с фуражкой, сбившейся набок, и с рукою, крепко уцепившейся за колесо рядом стоящей телеги.
В это время лбовцы разбивали бутылки с вином и грабили кассу казенки.
- Слушай, - волнуясь, крикнул Фома, подбегая к Лбову, отдающему приказания одному из ребят, - слушай, Александр, что же это такое? - И Фома затрепыхался белыми, подслеповатыми ресницами негодующих глаз.
- Что?
- Как что? Я вхожу, смотрю - женщина лежит раненая, кто-то из наших взял да и выстрелил в нее, так просто, ради удовольствия. Это что же такое? Это даже не просто уголовный грабеж, а так, бессмысленный бандитизм какой-то!..
Лбов посмотрел на него гневно и сказал:
- Ты врешь! Если в нее стреляли, так, значит, было за что, у меня даром ребята стрелять не будут…
- Не будут? - опять возмущенно перебил его Фома. - При тебе не будут. А кто на прошлой неделе казака убил, которого ты велел отпустить? Не будут? еще громче начал он. - А как ты чуть отвернешься, так некоторые из твоих новых молодцев всех подряд перестрелять готовы! Попробуй, если хочешь, дай им потачку, попробуй и посмотри, что тогда получится.
- Я потачки не даю! - взбешенно крикнул Лбов и крепко схватил за руку Фому. - Я никому, никогда не даю, это… ты врешь, а если ты врешь, а если вы там за глазами у меня что-то делаете, так я когда узнаю об этом, то смотри, что я сделаю.
Он выхватил свисток и резким условным сигналом перекликнулся с остальными, и почти тотчас же со всех сторон понеслись на его зов лбовцы.
- Кто убил бабу? - спросил Лбов, когда все собрались около него. Говори прямо.
Все молчали.
- Я спрашиваю: кто убил? - повторил Лбов и мрачно, пытливо посмотрел на окружающих.
- Не знаю… не видал… кто-то хоронится, сукин сын, - послышались в ответ недоумевающие голоса.
- Хорошо, - крикнул тогда Лбов, - я узнаю и так, а когда узнаю, то застрелю его как собаку!
Он шагнул во двор - и Феофан Никифорович умер, а если не совсем умер, то почти что совсем, потому что он услышал только последние слова Лбова и подумал, что это относится лично к нему.
- Ваше благородие, господин начальник, - дрожащим голосом начал он, да… так и остался с открытым ртом, потому что в вошедшем узнал своего бывшего ямщика, который когда-то так ловко ограбил его.
Лбов заметил Чебутыкина, но, по-видимому, не узнал его. Какая-то мысль осенила вдруг его голову, потому что он подошел к Чебутыкину, взял его за руку и, легонько подымая его, спросил коротко:
- Ты зачем здесь сидишь?
- Я… я отдыхаю, господин ямщик… то есть господин начальник, испуганно забормотал Чебутыкин.
- И давно это ты здесь отдыхаешь?
- Недавно… то есть давно… ваша светлость, - взмолился вдруг он. Да за что же, да разве же я что-нибудь против имею?.. Господи, да когда вы прошлый раз мою почту изволили ограбить, разве же я тогда не сочувствовал? Ведь меня же тогда по подозрению целую неделю в арестном доме продержали… Да зачем же убивать меня… меня? Я человек безвредный, я вот на днях в Ильинское опять с почтой поеду, так, может, тогда, бог даст, ваше сиятельство, опять…
- Молчи, дурак, какое я тебе сиятельство, - усмехнулся Лбов, - никто тебя убивать не хочет, а ты скажи-ка мне, видел, кто убил продавщицу?
- Не видел… то есть видел… то есть я сидел отвернувшись… - и Чебутыкин вопросительно посмотрел на Лбова, стараясь угадать, как тому будет угодно: чтобы он видел или не видел.
- Значит, видел? - подбадривающе сказал Лбов.
- Видел, видел, ваше сиятельство, то есть, господин атаман. Как же не видать, когда я, можно сказать, на навозной куче напротив пребывал.
- А ну-ка, покажи-ка мне его. - И Лбов вывел Чебутыкина за ворота, где, выстроившись, стоял весь отряд.
Лбов и Чебутыкин прошли по фронту, Чебутыкин только было остановился перед человеком, стрелявшим в продавщицу, как вдруг поперхнулся и попятился назад, потому что увидел, как тот предостерегающе посмотрел на него и руку положил на подвешенный сбоку револьвер.
- Никак не могу признать, - начал было он растерянно.
Но Лбов пытливым взором заметил движение человека, потянувшегося к револьверу, и внезапную заминку Чебутыкина.
- Этот? - крикнул он и неожиданно с силой схватил за руки одного из новых, недавно поступивших в его шайку.
- Этот, - упавшим голосом из-за спины Лбова ответил Чебутыкин.
В окошко выглядывали любопытные бабы, невдалеке стояли мужики и внимательно присматривались к происходившему.
- У меня, в Первом революционном отряде пермских партизан, бандитов не должно быть и не будет никогда, - холодно и громко проговорил Лбов. - Так я говорю?
- Так… правильно, - послышались в ответ хмурые голоса.
- Лбов… что ты хочешь? - удивленно спросил его Фома, почувствовавший недобрые нотки в его голосе.
- Оставь, не твое дело, - резко ответил тот.
Затем, перед глазами всего отряда и окружающих мужиков, схватил за руку и дернул вперед стрелявшего так, что тот очутился рядом с Чебутыкиным.
- У меня, в пермском революционно-партизанском отряде, который борется против царизма, бандитов не было и не будет, - повторил он опять.
И в следующую секунду в глазах Чебутыкина сверкнул маузер, в уши ударил грохот, и Чебутыкин покачнулся, считая себя уже погибшим, но потом сообразил, что стреляли не в него, потому что бывший лбовец зашатался и с проклятием грохнулся на землю, срезанный острой пулей сурово сверкающего глубиной разгневанно-жестоких глаз атамана Лбова, неторопливо вкладывающего дымящийся маузер в кожаную кобуру.