По залу прокатилась волна ропота и разом смолкла, точно ударившись о берег.
Медленно, словно нехотя, в президиуме поднялся Джамалов. Седоватые волосы его уже отросли и правильное лицо приняло то умное, чуть задумчивое выражение, которое всегда располагало к себе. Однако сейчас Джамалов весь напрягся, чтобы не выдать своих чувств. Он с горечью видел, что следствие, которое он направлял так тонко, начало расползаться по швам, будто халат, сшитый неумелой рукой. Джамалов начал уже радоваться тому, что в общем он проявил осторожность в этом деле, что чутье и многолетний опыт не изменили ему. И вот вылезла эта Апа со своим глупым вопросом. Злобная старая ворона! Ничего не понимает, ничему не научилась…
- А почему бы и не выступить председателю перед колхозниками? - Джамалов принудил себя улыбнуться. - И вообще… пока вопрос о степени ответственности Каримова не решен окончательно, он имеет право выступать. Это Не против закона, прошу мне верить.
Мутал вышел к самому краю сцены. Теперь стал виден весь зал. Сколько глаз устремлено на него! И в каждой паре глаз свое: тут и сочувствие, и любопытство, и недоверчивое ожидание, и настороженность, и откровенная неприязнь.
- Товарищи, - начал он, - уже два года, как я работаю председателем…
- Знаем, как вы работаете!
Голос Латифа-чапани прозвучал задорно и звонко. "Опять выпил, безмозглый!" - отметил, сидя в президиуме, Палван.
- Знаем, дорогой раис-ака, о ваших заслугах! - опять выкрикнул Латиф. - К чему повториться? Переходите-ка лучше к делу!
Мутал не успел ничего ответить - в зале поднялся шум. Муборак подняла руку:
- Товарищи, к порядку!
Тотчас ее заслонила могучая фигура Усто.
- А почему это он не должен говорить о своей работе?! - зычным голосом спросил Усто, потом шагнул к Муталу и положил тяжелую руку ему на плечо. - Говори, брат, все! Все, что на сердце, выкладывай народу! А ты, - он нагнулся, пытаясь разглядеть Латифа, - а ты пока помолчи! Дадут тебе слово, тогда и запоешь, если есть о чем…
По залу прошелестел смешок.
Муталу от прикосновения сильной руки старика сделалось как-то особенно легко. Он почувствовал себя более уверенно.
- Ты поторопился, дорогой Латифджан, - заговорил он, поглядев сперва на Латифа, потом на весь зал, на задние ряды. - Я и не собирался говорить о своей собственной работе. Но раз об этом зашла речь, то скажу: какие бы ошибки я ни допускал, я никогда не пытался их скрыть. И сейчас я вышел сюда, чтобы говорить о деле, которое нас всех занимает, одну лишь правду.
Теперь воцарилась гробовая тишина. Только слышно было, как падают на землю недозревшие яблоки, когда кто-нибудь шевельнется на дереве.
- Я виноват в том, что разрешил Набиджану вести машину вместо Султана, - сказал Мутал. - Это причинило много горя и страданий людям и больше всех нашей Шарофат, ее семье. И еще тетушке Огулай. Я знаю и понимаю это. И все-таки я не мог принять и никогда не приму те обвинения, которые возводят на меня некоторые наши друзья…
Мутал нарочно сказал: друзья.
- Что касается труб, - помолчав, продолжал он, - то и здесь я не отрицаю, что допустил нарушение закона. Однако скажу прямо: я пошел на это сознательно. Потому что, если б не трубы - и колхоз и государство лишились бы урожая, который в тысячу раз дороже нескольких десятков труб!
Мутал немного подождал, не подаст ли кто реплику. Но все молчали. И эта глубокая тишина, насыщенная вниманием и сочувствием людей, теплом отозвалась в сердце Мутала. Он заговорил снова. Теперь он чувствовал себя спокойно и заботился лишь об одном: не сглаживать и не умалять свою вину…
- Вы теперь знаете все, товарищи, - сказал он, заканчивая. - Новое следствие…
- Никто не верит ни новому следствию, ни следователю! - опять выкрикнула Апа.
- Это ваше право. - Мутал улыбнулся. - Вас лично я и не надеялся убедить в чем-нибудь. Да и никого я не убеждал, а только изложил факты. Я не прошу снисхождения для себя. Единственная моя просьба: ходатайствуйте перед судом об участи Набиджана Джалилова.
Он сел на свое место. Сразу же в зале поднялся нестройный шум. Все заговорили, задвигались, заспорили разом. Не дожидаясь, пока шум стихнет, Муборак подняла руку:
- Послушаем теперь Султана Джалнлова!
В зале долго не могли угомониться. Султан поднялся с места, мял в руках тюбетейку. Потом заговорил, глядя в землю:
- Что мне сказать? Я все уже сказал, кому Нужно. Председатель хвастался тут, что он, мол, одну правду говорит. Выходит, я один виноват и говорю неправду. Ну что ж, они все мастера говорить…
А мы не мастера! Вот! Всё.
Он хлопнул сложенной тюбетейкой по ладони и двинулся к выходу.
- Погоди, Султан! - Муборак постучала карандашом о графин. - Могут быть вопросы к тебе.
- Я все сказал! - не останавливаясь, упрямо повторил Султан.
- Да не задерживайте вы его! - пробасил кто-то из задних рядов. - Послушаем лучше дорогого нашего Тильхата.
Раздался веселый хохот. Покрывая его, чей-то озорной голос выкрикнул:
- Э, нет! Не пройдет номер! Тильхат без расписки ничего не скажет…
Захохотали еще громче и веселее, а Муборак что есть силы начала стучать по графину. Мутал, не поворачивая головы, глянул на Муминова, тоже сидевшего в президиуме. Секретарь райкома с чуть заметной улыбкой наблюдал за происходящим в зале. Рядом с ним сидел Рахимджанов. Он почти все время склонялся над какими-то бумагами, а когда подни-мал голову, полное гладкое лицо его казалось растерянным.
Глядя на Рахимджанова, Эрмат Муминович вспомнил свою встречу с ним в обкоме.
Встреча эта состоялась в кабинете первого секретаря уже после того, как тот увиделся с Муборак.
Муборак, как всегда, говорила очень горячо, даже резковато, - даром, что перед ней был секретарь обкома. Но он выслушал до конца, ни разу не перебил. "Изредка задавал вопросы:
- А кто такой Палван?
Или:
- Тильхат? Откуда такое имя?
И весело смеялся, когда Муборак объяснила.
Рахимджанов вошел уже после того, как секретарь обкома отпустил Муборак и оставил Муминова, чтобы побеседовать наедине.
Он пришел с какой-то бумажкой на подпись и, пока секретарь обкома не прочитал и не подписал ее, стоял, чуть нагнув голову, в позе готовности. Он тщательно скрывал тревогу, но Муминов все же догадался, в чем дело.
Рахимджанов был встревожен поведением секретаря обкома.
Не будучи от природы проницательным, Рахимджанов обладал особым, недоступным для многих, тонким чутьем - по одному взгляду начальника мог догадаться, о его настроении.
И это чутье подсказало, что секретарь обкома остался не вполне доволен его докладом о поездке в колхоз имени XX партсъезда. Это недовольство - чутье и тут не обмануло Рахимджанова - усилилось после приезда в обком Апы. Но странное дело: о причинах этого недовольства он никак не мог догадаться.
Ведь он, Рахимджанов, так старался в этой командировке! Предложил применить самые суровые меры к Муталу Каримову, прежде всего потому, что сам же секретарь обкома требовал быть и строгим и беспристрастным. Тогда Рахимджанову казалось: он угадал настроение начальства. И вдруг… Что-то изменилось внезапно и роковым образом.
Как же работать в таких условиях, когда так неожиданно и круто меняются настроения вышестоящих руководителей?
Вот и сейчас, на собрании, Рахимджанов многого не понимал. Подумать только: если предполагался такой оборот дела, зачем же его послали? Может быть, кто-нибудь интригует против пего?
Так думал Рахимджанов, все же ие забывая улыбаться.
Муминов видел его насквозь - и жалел, несмотря ни на что. А вот Джамалова он не жалел. Но чувствовал: на сей раз осторожный прокурор выйдет сухим из воды. И все-таки в дальнейшем конфликта не миновать!
Джамалов сидел на другом конце стола, изредка поглаживая свои пепельные, бобриком отросшие волосы. Рядом расположился Палван. Этот, напротив, не пошевельнулся ни разу. Тюбетейка лежала у него на коленях, и массивная бритая голова с крутым лбом и глубоко спрятанными глазами казалась отлитой из чугуна.
Сейчас Палван думал все об одном: чего-то он не угадал, что-то недопонял, несмотря на свой богатый опыт! Кажется, бита его карта… Тут опять, едва в зале затихло после упоминания о Тильхате, вскочила Апа, крикнула:
- Если нужны свидетели, выслушайте меня! Я свидетель!
Равшан скрипнул зубами. "Пустоголовая баба! Зачем только я связался с тобой и со всей этой мразью?!."
Словно угадав его мысли, поднялся Латиф, тоже что-то начал доказывать. Но его заглушил голос из глубины зала:
- Дайте мне сказать!
Голос дрожал от напряжения, и все смолкли.
А вдоль прохода пробирался к сцене Валиджан.
- Дайте ему слово! - послышалось со всех сторон. - Говори, Валиджан! Смелее!
- Мне трудно говорить, вы понимаете, - начал он, хмуря густые брови. - Стыдно мне сейчас… Можете обвинять, как хотите… Но я должен сказать правду: Латиф-чапани уговорил меня, и я поддался. На председателя наклеветал. Но молчать больше не могу!.. Вот, об этом и Шарофат написала вам. - И он вытащил из кармана сложенный листок.
Это было обращение Шарофат к общему собранию колхозников.
Валиджан стал читать, но тут в глубине зала вдруг поднялась какая-то суматоха. Затем раздался резкий и высокий голос женщины:
- Отпусти сейчас же! Как ты смеешь? Отпусти, говорю тебе!..
- Что там такое?! - почти в один голос крикнули Муминов и Муборак, вскочив со своих мест.
Тотчас среди общего шума раздался другой женский голос, спокойный и властный: