За Апой двигалась жена Латифа с ведром. Из него выглядывали причудливые, с золотыми наклейками головки бутылок.
- Ну, рассказывайте, мамаша, нечего улыбаться, - обратился к матери Латиф, когда та начала расставлять тарелки, - как вы там обрабатывали секретаря обкома.
- Тихо ты, непутевый! - прикрикнул Равшан, с опаской поглядывая на калитку.
- Пу-ускай слушают! - махнул рукой Латиф. - Чего нам теперь бояться… Ну, что же вы, пшена в рот набрали?
Aпa, наконец, присела, неуверенно взяла стопку, усмехнулась.
- Так уж и быть, да не осудят меня…
Ни с кем не чокнувшись, она залпом выпила золотистый напиток, потом засучила рукава платья и заговорила своим басовитым голосом:
- Ну, слушайте. Значит, приезжаю в город на рассвете. Хватаю такси - и в обком. Подъезжаю… Ни души, один милиционер. "Где же начальство?" - "В девять часов пожалуйте…" Ладно! Сижу, с подъезда глаз не спускаю. "Главное, - думаю, - Рахимджанова перехватить…"
Равшан слушал, только отхлебнув из своей, стопки, время от времени кивая головой. Говорить Апа умеет, это он знал давно. Свойство полезное, но сейчас на него полагаться опасно: расхвастается и представит дело так, будто уже все удалось.
- И вот вижу, - продолжала Апа, - идет мой Рахимджанов. Вскакиваю, кричу: "Погодите, дорогой мой!" А сама думаю: "Вдруг не признает?" Нет, признал все-таки, достойным оказался человеком.
- Еще бы! - Латиф усмехнулся. - Сколько раз катался на моем загнанном ишачке. - И потянулся к бутылке. - Эх, не любоваться же наклейками!..
Но Равшан отодвинул свою почти полную стопку:
- Пейте пока без меня. Продолжай, невестушка!
Апа одним глазом поглядела на коньяк, золотой струйкой наполняющий стопки, но подставить свою не решилась.
- Да. В общем узнал он меня. Поздоровался за руку, пригласил к себе в кабинет. Усадил, расспрашивает. Я все ему рассказала. Все до ниточки! Сама думаю: "Помогай, аллах!" Тут вбегает девушка: "Вызывают вас!.."
И Апа вдруг засмеялась, поблескивая замаслившимися глазами.
- Ладно. Идем вместе, входим. Кабинет, поверите, с половину этого двора. Кругом сукно зеленое. А у стола телефонов черных - будто ягнята, целое стадо! И навстречу нам выходит первый секретарь… Ну, глядите, чтоб только между нами: секретарь и на секретаря-то не похож! Несолидный такой, хоть и голова седая. И вежливый - прямо как женщина. Сам, значит, вышел нам навстречу. Я, конечно, растерялась и первым делом попросила стакан воды. Он налил. "Пожалуйста! - говорит. - Что, разве жарко?" - "Нет, - говорю. - Просто во рту пересохло. С таким солидным человеком встречаюсь…" Он рассмеялся: "Неужели у меня такой вид, что у человека во рту пересыхает?" А я прикинулась простоватой: "Это мне так про вас рассказывали. Но теперь вижу, вы очень мягкий, обходительный человек". Он еще пуще в хохот!..
- Ну - ка, налей! - Равшан крякнул, пододвинул стопку Латифу.
Тот хлопнул в ладоши, потянулся за бутылкой. Потом глянул на Султана, подмигнул:
- Тебе, пожалуй, хватит.
Апа между тем, ни на кого не глядя, продолжала:
- Посмеялся он - и как-то легче стало у меня на душе. Выпила я воду, начала рассказывать. Вижу - слушает внимательно. "Погоди же, - думаю, - я тебе выложу!" Да и залилась слезами. Он растерялся, бедный, опять мне воды наливает, газированной. "Успокойтесь, - говорит. - Не плачьте. Мы вам поможем". - "Спасибо, - я ему говорю, - за ваше доброе отношение. Но если вы колхозникам хотите помочь, то сами поезжайте к нам в кишлак. Что же это такое? - говорю. - При советской власти насилие творят над трудящимися! Совершили преступление и хотят свалить на невиновных…"
Тут Равшан шевельнулся, спросил, не поднимая головы:
- И что же он?
Апа, сдернув с головы шелковый платок, откинула его на плечи, пригладила волосы.
- А что ему сказать? Говорит: "Проверим, установим истину".
- И только?
- Нет.
- Ну?
- Ох вы, нетерпеливый! Я ему еще раньше сказала: "Если расследовать, то пошлите людей надёжных - таких, как товарищ Рахимджанов. А то весь кишлак стонет от беззакония, а пожаловаться некому. Они, - говорю, - и свидетелей-то сбивают, нестойких людей". Ну, ом мне: "Поезжайте спокойно. Мы беззакония не допустим".
- Так. Дальше!
- А дальше он стал меня расспрашивать, как да что, где я прежде работала. Я и рассказала. Как издевались надо мной, как понижали… "Вообще, - говорю, - к женщинам в колхозе никакого внимания. То же самое к старым кадрам. И все должности раздаются по родству".
- Вот здорово! - Латиф хлопнул себя по лбу. - Молодчина у нас мать! Главное сделано! Как с Муминовым, не знаю, а наш Мутал-ака поедет теперь прямехонько к Ледовитому океану! - И он ударил себя кулаком в грудь. - Ну что, дядя, наш теперь колхоз?
Равшан в задумчивости положил свою тяжелую руку ему на плечо. Потом сказал Апе:
- Посмотри, как там плов.
- Сидите, мамаша! - Латиф вскочил на ноги. - Я не допущу, чтобы вы хоть соринку с дороги убрали, когда ваша невестка в доме!
И, качаясь, пошел к дому.
- Джигит мой взрослый! - умилилась Апа и двинулась вслед за сыном.
Султан тоже поднялся, но покачнулся и снова присел.
- Пить надо с умом! - строго поглядев на него снизу, проговорил Равшан.
- Э-э, чего там!.. - Султан небрежно махнул рукой. - Сами-то вы, помните, каким были?
Равшан надел на голову тюбетейку, задумался.
Апа, конечно, прихвастнула, но ее жалоба, видимо, произвела впечатление на секретаря обкома. Некстати только он заинтересовался личностью самой жалобщицы…
- Бросьте вы раздумывать, дядя! - крикнул Лaтиф, появляясь с пловом на глиняном блюде. От коньяка горло его словно прочистилось, голос звучал, точно бубен, прокаленный у костра. - Пока мы живы, не тушуйтесь!
Снова Равшан залюбовался племянником: молодец! Грудь мускулистая, раскраснелась, несмотря на загар, от ударов кулаком. Кепка едва держится на затылке. Настоящий чапани-ухарь, игрок, сорвиголова доброго старого времени! Лет тридцать пять назад, бывало, такой игрок ухнет себя кулаком в грудь, гаркнет: "Гардкам!" - "Была не была!" - собственную жену поставит на кон…
В молодые годы таким был и сам Палван. Любил пофорсить, покрасоваться на людях, драку затеять. Никому ни в чем не уступал, точно беркут - степной бесстрашный хищник. Тому же учил с детства и племянника: "Кто тебе перечит, бей между глаз!" Не раз говорил: "Беркутом растет племянничек! Нацелился, схватит - не упустит…" Так и вышло. Только вот сам Равшан уже не прежний: состарился, ослаб, расстраивается из-за пустяков. И это он, знаменитый Палван, перед которым не один год дрожали недруги! Неужто не вернется былое? Ведь случалось куда тяжелее - все равно выходил один на один, крикнув, только: "Гардкам!"
- Налей-ка! - Равшан протянул рюмку Лати-фу. - Опрокинем перед пловом - и крышка!
- Дядя! Вы ли это? - с искренним восхищением воскликнул Латиф. Он сдернул кепку с затылка, подбросил ее высоко вверх. Кепка повисла на сучке дерева. - Э-эх, живы будем, все будет наше! И председательское кресло тоже.
Все во дворе захохотали. А Равшан подумал: "Тебе бы только этого! У дяди под боком, умной головы не надо. Живи, наслаждайся! Да только не забывай, кому обязан".
- Раз обком за дело взялся, - рассуждал вслух Султан, достав из чехольчика нож для мяса и затачивая его о край пиалы, - пустяком не отделается наш раис.
- Да уж вернется без партбилета, будь уверен! - подтвердил Латиф.
И тут Палвана вдруг осенило: а что, если распустить слух, будто Мутала уже выгнали из партии? Одних ошарашит, другие призадумаются, третьи, может, и отступятся. "Только - осторожность! - одернул он себя. - Не зря предупредил сам Джамалов".
- Ну, взяли! - Равшан погладил лоб, с посветлевшим лицом протянул свою рюмку к Латифу - чокаться.
XII
Когда Мутал с-тремительно вошел во двор, Гульчехра на айване, перед прибитым к стене зеркалом, поправляла прическу.
- Ты куда это принарядилась? - еще издали крикнул он.
Гульчехра обернулась на его голос и удивленно вскинула брови: мужа точно подменили. Выражение грусти и тревоги исчезло из карих запавших глаз, и они светились, излучали тепло. Тонкое, с выступающими скулами лицо, в последние дни всегда замкнутое, подобрело, опять сделалось открытым, приветливым.
- В садик, за детьми, куда же еще?
- Попроси кого-нибудь за ними сходить. Сейчас поедем!
- Куда?
- В Чукур-Сай!
Гульчехра перестала улыбаться.
- Зачем? Что с тобой?
- Со мной? - переспросил Мутал и, легко взбежав ка айван, обнял жену. - Смерть миновала Шарофат - вот что со мной! И не только смерть. Операция прошла так успешно, что врачи сказали: она, если захочет, может быть хоть балериной, хоть спортсменкой, чемпионом по бегу. Вот что со мной!
Выражение вопроса и недоумения в глазах Гульчехры, наконец, сменилось улыбкой:
- Ну, я рада за тебя. Только при чем здесь Чукур-Сай?
В другое время такой вопрос непременно вызвал бы досаду, но сейчас Мутала охватило то радостное возбуждение, когда ничего не замечаешь вокруг.
- А при том, - сказал он и с шутливым почтением поцеловал жену, - что мне теперь все равно. Шарофат поправляется, в Чукур-Сае - победа. Теперь пусть что хотят, то и делают со мной. Пусть судят, сажают хоть сегодня!
- Ну что ты говоришь! - воскликнула Гульчехра. Она вспомнила о повестке и заволновалась: - Ты был у Джамалова?
- Нет.
- Почему? Ведь он… - начала Гульчехра, по тут уж Мутал взмолился:
- Не напоминай мне сейчас о нем! Успеет еще заарканить.