Пышет жаром утес, и море, и тахта. Подушку перевернешь, только приложишь голову, а уж она горячая. Ничего… и эту ночь проваляюсь, а завтра пойду, пойду! И в случае чего - еду! Еду! Не надо распускаться! Пустячная инфлюэнца… Хорошо болеть. Чтобы был жар. Чтобы все забылось. Полежать, отдохнуть, но только, храни Бог, не сейчас!.. В этой дьявольской суматохе некогда почитать… А сейчас так хочется… Что бы такое? Да. Леса и горы. Но не эти, проклятые, кавказские. А наши, далекие… Мельников-Печерский. Скит занесен снегом. Огонек мерцает, и баня топится… Именно леса и горы. Полцарства сейчас бы отдал, чтобы в жаркую баню, на полок. Вмиг полегчало бы… А потом - голым кинуться в сугроб… Леса! Сосновые, дремучие… Корабельный лес. Петр в зеленом кафтане рубил корабельный лес. Понеже… Какое хорошее, солидное, государственное слово. - по-не-же! Леса, овраги, хвоя ковром, белый скит. И хор монашек поет нежно и складно:
Взбранной Воеводе победительная!..
Ах нет! Какие монашки! Совсем их там нет! Где бишь монашки? Черные, белые, тонкие, васнецовские?..
- Ла-риса Леонтьевна, где мо-наш-ки?!
- …Бредит… бредит, бедный!..
- Ничего подобного. И не думаю бредить. Монашки! Ну что вы, не помните, что ли? Ну, дайте мне книгу. Вон, вон с третьей полки. Мельников-Печерский…
- Мишуня, нельзя читать!..
- Что-с? Почему нельзя? Да я завтра же встану! Иду к Петрову. Вы не понимаете. Меня бросят! Бросят!
- Ну хорошо, хорошо, встанете! Вот книга.
Милая книга. И запах у нее старый, знакомый. Но строчки запрыгали, запрыгали, покривились. Вспомнил. Там, в скиту, фальшивые бумажки делали, романовские. Эх, память у меня была! Не монашки, а бумажки…
Сашки, канашки мои!..
- Лариса Леонтьевна… Ларочка! Вы любите леса и горы? Я в монастырь уйду. Непременно! В глушь, в скит. Лес стеной, птичий гомон, нет людей… Мне надоела эта идиотская война! Я бегу в Париж, там напишу роман, а потом в скит. Но только завтра пусть Анна разбудит меня в восемь. Поймите, еще вчера я должен был быть у него…Поймите!
- Понимаю, понимаю, молчите!
Туман. Жаркий красноватый, туман. Леса, леса… и тихо слезится из расщелины в зеленом камне вода. Такая чистая, перекрученная хрустальная струя. Только нужно доползти. А там, напьешься - и снимет как рукой! Но мучительно ползти по хвое, она липкая и колючая. Глаза, открыть - вовсе не хвоя, а простыня.
- Гос-по-ди! Что это за простыня… Песком, что ли, вы ее посыпали?.. Пи-ить!
- Сейчас, сейчас!..
- А-ах, теплая, дрянная!
- …ужасно. Опять сорок и пять!
- …пузырь со льдом…
- Доктор! Я требую… немедленно отправить меня в Париж! Не желаю больше оставаться в России… Если не отправите, извольте дать, мне мой бра… браунинг! Ларочка-а! Достаньте!..
- Хорошо, Хорошо, Достанем. Не волнуйтесь!..
Тьма. Просвет. Тьма… просвет. Хоть убейте, не помню…
Голова! Голова! Нет монашек, взбранной воеводе, а демоны трубят и раскаленными крючьями рвут, череп. Го-ло-ва!..
Просвет… тьма. Просв… нет, уже больше нет! Ничего не ужасно, и все - все равно. Голова не болит. Тьма и сорок один и одна . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
II. Что мы будем делать?!
Беллетрист Юрий Слезкин сидел в шикарном, кресле. Вообще все в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом. Голова, оголенная тифом, была точь-в-точь описанная Твеном мальчишкина голова (яйцо, посыпанное перцем). Френч, молью обгрызенный, и под мышкой - дыра. На ногах - серые обмотки. Одна - длинная, другая - короткая. Во рту - двухкопеечная трубка. В глазах - страх с тоской в чехарду играют.
- Что же те-перь бу-дет с на-ми? - спросил я и не узнал своего голоса. После второго приступа он был слаб, тонок и надтреснут.
- Что? Что?
Я повернулся на кровати и тоскливо глянул в окно, за которым тихо шевелились еще обнаженные ветви. Изумительное небо, чуть тронутое догорающей зарей, ответа, конечно, не дало. Промолчал и Слезкин, кивая обезображенной головой. Прошелестело платье в соседней комнате. Зашептал женский голос:
- Сегодня ночью ингуши будут грабить город…
Слезкин дернулся в кресле и поправил:
- Не ингуши, а осетины. Не ночью, а завтра с утра.
Нервно отозвались флаконы за стеной.
- Боже мой! Осетины?! Тогда это ужасно!
- Ка-кая разница?
- Как какая?! Впрочем, вы не знаете наших нравов. Ингуши, когда грабят, то… они грабят. А осетины - грабят и убивают…
- Всех будут убивать? - деловито спросил Слезкин, пыхтя зловонной трубочкой.
- Ах, Боже мой! Какой вы странный! Не всех… Ну, кто вообще… Впрочем, что ж это я! Забыла. Мы волнуем больного.
Прошумело платье. Хозяйка склонилась ко мне.
- Я не вол-нуюсь…
- Пустяки, - сухо отрезал Слезкин, - пустяки!
- Что? Пустяки?
- Да это… Осетины там и другое. Вздор, - он выпустил клуб дыма.
Изнуренный мозг вдруг запел:
Мама! Мама! Что мы будем делать?!
- В самом деле. Что мы бу-дем де-лать?
Слезкин усмехнулся одной правой щекой. Подумал. Вспыхнуло вдохновение.
- Подотдел искусств откроем!
- Это… что такое?
- Что?
- Да вот… подудел?
- Ах нет. Под-от-дел!
- Под?
- Угу!
- Почему под?
- А это… Видишь ли, - он шевельнулся, - есть отнаробраз или обнаробраз. От. Понимаешь? А у него подотдел. Под. Понимаешь?!
- Наро-браз. Дико-браз. Барбюс. Барбос.
Взметнулась хозяйка.
- Ради Бога, не говорите с ним! Опять бредить начнет…
- Вздор! - строго сказал Юра. - Вздор! И все эти мингрельцы, имери…Как их? Черкесы. Просто дураки!
- Ка-кие?
- Просто бегают. Стреляют. В луну. Не будут грабить…
- А что с нами? Бу-дет?
- Пустяки. Мы откроем…
- Искусств?
- Угу! Все будет. Изо. Лито. Фото. Тео.
- Не по-ни-маю.
- Мишенька, не разговаривайте! Доктор…
- Потом объясню! Все будет! Я уж заведовал. Нам что? Мы аполитичны. Мы - искусство!
- А жить?
- Деньги за ковер будем бросать!
- За какой ковер?..
- Ах, это у меня в том городишке, где я заведовал, ковер был на стене. Мы, бывало, с женой, как получим жалование, за ковер деньги бросали. Тревожно было. Но ели. Ели хорошо. Паек.
- А я?
- Ты завлито будешь. Да.
- Какой?
- Мишуня! Я вас прошу!..
III. Лампадка
Ночь плывет. Смоляная, черная. Сна нет. Лампадка трепетно светит. На улицах где-то далеко стреляют. А мозг горит. Туманится.
Мама! Мама!! Что мы будем делать?!
Строит Слезкин там. Наворачивает. Фото. Изо. Лито. Тео. Тео. Изо. Лизо. Тизо. Громоздит фотографические ящики. Зачем? Лито - литераторы. Несчастные мы! Изо. Физо. Ингуши сверкают глазами, скачут на конях. Ящики отнимают. Шум. В луну стреляют. Фельдшерица колет ноги камфарой: третий приступ!..
- О-о! Что же будет?! Пустите меня! Я пойду, пойду, пойду…
- Молчите, Мишенька, милый, молчите!
После морфия исчезают ингуши. Колышется бархатная ночь. Божественным глазком светит лампадка и поет хрустальным голосом:
- Ма-а-ма. Ма-а-ма!
IV. Вот он - подотдел
Солнце. За колесами пролеток - пыльные облака… В гулком здании ходят, выходят… В комнате, на четвертом этаже, два шкафа с оторванными дверцами, колченогие столы. Три барышни с фиолетовыми губами - то на машинках громко стучат, то курят.
С креста снятый, сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют.
После возвратного - мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю. Зав. Лито. Осваиваюсь.
- Завподиск. Наробраз. Литколлегия.
Ходит какой-то между столами. В сером френче и чудовищном галифе. Вонзается в группы, и те разваливаются. Как миноноска, режет воду. На кого ни глянет - все бледнеют. Глаза под стол лезут. Только барышням - ничего! Барышням - страх не свойствен.
Подошел. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа - кристалл!
Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно.
- Завлито?
- Зав. Зав.
Пошел дальше. Парень будто ничего. Но не поймешь, что он у нас делает. На Тео не похож. На Лито тем более.
Поэтесса пришла. Черный берет. Юбка на боку застегнута и чулки винтом. Стихи принесла.
Та, та, там, там.
В сердце бьется динамо-снаряд.
Та, та, там.
Стишки - ничего. Мы их… того… как это… в концерте прочитаем.
Глаза у поэтессы радостные. Ничего барышня. Но почему чулки не подвяжет?