- Вовремя надо голосовать, а то непонятно.
Тоня вдруг вскочила и, низко наклонив голову, побежала к выходу. Из заднего ряда поднялась пожилая женщина, и Ивин узнал в ней Прасковью Ильиничну Зыбкину, мать Тони, знаменитую во всем районе овощеводку. Она все собрание просидела тихо, ее, пожалуй, не все видели, сейчас вот поднялась, прошла вперед, к сцене. Повернулась к собранию и низко-низко ему поклонилась. Сказала дрогнувшим голосом:
- Спасибо, люди добрые. Спасибо за хорошие слова. И тебе спасибо, Иван Михайлович, - она поклонилась и ему, - спасибо, что совета у народа спросил.
И направилась к выходу, ссутулившись. Груня вдруг закрыла глаза платком и виновато призналась:
- На мокром месте глаза-то у меня, прямо делать с ними не знаю что.
Ивин вышел из красного уголка вместе с Медведевым. Смеркалось. Дождь перестал. Иван Михайлович спросил:
- Говоришь, Беспалов ябедничал?
- Он. Меня самого Ярин в оборот взял.
- Чадо великовозрастное. На собрание, однако, не пришел, на головную боль сослался. Слушай, Ивин, я передумал.
- О чем? - не понял Олег Павлович.
- Просись в мой совхоз.
Олег Павлович засмеялся:
- То не хотел, то "просись". Не выйдет, Иван Михайлович, я ухожу с партийной работы.
- Это с чего же вдруг?
- С Яриным поцапался, не будет у нас с ним дружбы.
- Значит, с Яриным поцапался? Вот черт побери! Да я с ним каждый день цапаюсь, с начальником управления тоже, приходится цапаться и со специалистами. Жизнь такова, работа такова, дело требует, не со зла, а по делу! Да если б я после каждого крупного спора заявление строчил, я б целый том их мог выпустить! Два тома! Смотри-ка ты, какой интеллигентный: чтоб тихо все было, чтоб все гладко шло. Подохнешь от такой жизни, коль тишь да гладь воцарствует, Лазаря запоешь! Значит уходишь? Ну катись колбаской!
- Погоди, Иван Михайлович, чего ты на меня нападаешь. Вот не везет нынче - все на меня!
- И знаешь, пожалуй, я тебя не приму в совхоз, не просись, ну тебя к дьяволу. Как поругаешься с тобой, так ты заявление станешь строчить. Пусть тебя еще пообкатают в парткоме, тогда придешь ко мне. А бабы-то у нас какие, а? Поднимись Малевиха против, они б ее исклевали. Побудешь на таком собрании - мозги светлеют. Поцапался с Яриным и думаешь вся жизнь на нем клином сошлась? Зайдем ко мне, переночуешь.
- Нет, позвоню помощнику, он у нас долго засиживается - и на автобус.
- Ну добро! Бывай! - Медведев протянул ему на прощание руку.
Дозвониться до помощника снова не удалось. Лепестинья Федоровна скребла грязь в коридоре и ворчала: наносили, лопатой не выскребешь. Как будто от этой чертовой грязи можно уберечься.
Домой ехать или не ехать? Последний автобус вот-вот будет. Может, насмелиться к Тоне? Ей не до него. Почему? Сейчас самое время прийти в дом, сказать - вот он я, хочу объясниться! За сумасшедшего посчитают. Перед Тоней неудобно, а еще больше - перед Прасковьей Ильиничной. Лепестинья Федоровна, очищая скребок, спросила:
- Был на собранье-то?
- Был.
- Не свербило на душе?
- Почему же должно свербить?
- Я и говорю - кавалеры нынче пошли. Ты бы хоть за Тоньку-то заступился.
- Без меня заступников некуда было деть.
- Не морочил бы девке голову, право слово. А то ездишь тут, трешься возле да около.
- Лепестинья Федоровна, не ругайтесь! Я ведь езжу сюда по работе, не баклуши бить.
- Знамо дело, не баклуши бить! А разница какая, для Тоньки-то разница какая? Я ее с каких пор знаю - с самых пеленок, рядом живу, небось, она мне что дочь родная. Матери другой раз не скажет, а мне откроется. Вот и толкую тебе. Думаешь, я какая сводня?
- Что вы, Лепестинья Федоровна! - смутился Олег Павлович.
- А коли так, вот тебе мой совет: либо убирайся из Медведевки и больше глаз не кажи, либо скажи ей, что есть у тебя другая краля.
- Нет у меня другой!
- И-их, дуралей, чего ж ты тогда ждешь? Такая девка по нему сохнет, да таких девок на тыщу одна!
- Может, на миллион? Подвели!
- Тут давно подведено и подводить нечего. На мильон!
Она занялась своим делом, а он вошел в приемную, сел на стул, не зажигая огня, размышлял. Растревожила его Лепестинья Федоровна, зачем только растревожила, без того на сердце камень пудовый лежит. Выглянул в коридор, сказал:
- Помогли бы мне, что ли.
- Какая тебе помочь-то нужна? Ох и мужики пошли, хуже баб.
- Позовите сюда Тоню.
Лепестинья Федоровна выпрямилась, приставила к стене скребок, так поглядела на Ивина, что ему даже стыдно стало за свою просьбу. Но Лепестинья Федоровна вдруг с готовностью сняла фартук, заправила за платок выбившиеся волосы и согласилась:
- Доброму делу как не помочь? Жди здесь, я на одной ноге!
Когда за нею хлопнула дверь, Ивин включил в приемной свети принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину. Ладно ли сделал? Глупо, конечно! Лепестинью Федоровну в посредники позвал. Бабка Медведиха узнает - стыда не оберешься. Если не решился идти к Тоне сам, то как же насмелится высказать главное? Слова в горле застрянут. Тогда зачем было затевать встречу?
Экий ты, Олег, сухарь! Обязательно уж и о главном. Привык на работе: коль куда идти, то обязательно по делу. На свидание разве так ходят? На свидание идут и не знают, о чем будут говорить.
Зря послал Лепестинью Федоровну. Хоть следом беги и возвращай ее. Совсем у тебя пошло-поехало через пень-колоду, цельности не стало. Правду Максим заметил - измельчал я. Загорелся встречей с Тоней, а когда настал час, то готов ползти напопятную. Нецельный у тебя характер. И хорошо, что об этом знаешь только ты сам, не то от стыда глаза бы не поднять. Беспалова в тебе частичка сидит. Сидит, сидит - не спорь.
Но Беспалов тоже человек. Правда, вялый, не загорается, коптит, лишь против Тони проявил строптивость и прыть, но это скорее от страха. Боится, что с него тоже спросят за то "ЧП".
Опять повело тебя на философию. Ох, Олег, Олег, останешься ты на всю жизнь холостяком. Послал старуху за девушкой, а сам расфилософствовался бог знает о чем.
Лепестинья Федоровна вернулась не скоро. Вошла в освещенный коридор и первым делом на свои резиновые сапоги внимание обратила - грязи налипло! Олег Павлович, услышав, как она хлопнула дверью, вывалился в коридор: что принесла?
- Страшимая грязь, на дворе темнотища - глаз выколи, - проговорила Лепестинья Федоровна. - Неужто не может начальство приказать хотя бы щебенкой дорогу завалить. Ты бы на наших покричал, боишься голос-то поднять, боишься, у Михайловича вон какой голосище, чисто труба иерихонская, забьет твой-то.
- По себе меряешь, Лепестинья Федоровна!
- Молчи уж. Спроси - кого я боюсь на свете? Атомной бомбы и то не боюсь.
- Ну, что? - поторопил Ивин. - Придет?
- В такую-то грязюку киселя хлебать? Сам иди. Я так и сказала: сам придет.
- Сам так сам. Куда идти?
- Домой к ней и иди. Найдешь? У калитки будет ждать.
- Спасибо!
- Голову-то девке не крути: женись. Не позовешь на свадьбу - сама приду. Не спесивая.
Последних слов Олег Павлович не слышал.
Зыбкины жили возле речки. Торопился, но скоро умерил шаг - нелегко шлепать по грязи в темень.
У домика Зыбкиных два окна на улицу и три во двор. Калитка тесовая, крытая шифером. Садик с маленькой зеленой елочкой и кустами сирени. В окнах горит свет, падает светлыми разводами на аспидно-черную землю, на голые ветви сирени, кое-где отражается в лужицах на дороге. Елочка облита светом, маленькая, но горделивая, вершинку вытянула кверху.
Тоня ждала у калитки, на плечи накинут мужской плащ, видно, отцовский. Ее силуэт четко выделялся на фоне света, падающего из окон, вершинка елочки выглядывала из-за ее плеча.
Остановился, не доходя шага два, поздоровался, волнуясь:
- Добрый вечер.
- Здравствуйте, Олег Павлович!
Тоня молчала в ожидании - что еще скажет. Ивин мялся: что, собственно, надо говорить, как начать? Максимка, бывало, балагурил: когда с девушкой не о чем говорить, то начинают трепаться про погоду. Но есть о чем и кроме погоды. О многом, о самом главном, но как начать, не ринешься же головой в омут, подход нужен, но какой?
Тоня смотрит на него, и в темноте видно, что затаила застенчивую выжидательную улыбку. Ждет теплых слов, а они пропали. Глаза потупила. Ладно, была не была!
- Решил прийти, узнать… - язык еле-еле ворочался, одеревенел. - Переживаний у вас столько…
"Возьмет и спросит - а вам какое дело до моих переживаний?"
- Да уж было, - отозвалась Тоня, поежилась - прохладно, плащишко только на плечи накинут, не греет. - Беспалов разорялся. Под суд, кричит, отдам!
Снова Беспалов, хочется его ненавидеть, а ненавидеть Олег Павлович сейчас не может. Он только сочувственно качает головой. Рядом Тоня, давно мечтал об этой минуте, но разговор, как на грех, не клеится.
- Я-то его не боюсь, - продолжала Тоня. - Мама испугалась. Он ей знаете что пообещал? Ну, говорит, Ильинична, суши для дочери сухарей - загремит туда, куда Макар телят не гонял.
Тоня рядом, протянуть руку и до волос дотронуться можно. Рядом, но будто стена между ними. Значит, Беспалов велел сухари сушить? Переспросил зачем-то:
- Так и сказал: суши сухари? А вы бы к Медведеву.
А сам подумал: "Эх, не тот разговор, куда-то в сторону заносит".
- Ивана Михайловича я боюсь, - созналась Тоня, обняла сама себя за плечи - замерзла. Ему бы предложить: давай погрею, я теплый, - а он тянет свое:
- Зря! Он хороший, справедливый.