"Конец ноября. Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усиливающимися морозами (37 градусов мороза), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахара 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но деньги... нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии. У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе – и к Петровскому, и к Бадаеву.
Моя просьба состоит в том, что, если у соц. – дем. фракции до сих пор остается "фонд репрессивных", пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя в руб. 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что я и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то м.б. вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно, никогда нет времени, но, черт меня дери, не к кому больше обратиться, а околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, а деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дальше – значит голодать, а я и так истощен и болен.
Мой адрес знаешь: Туруханский край, Енисейская губ., деревня Костино, Иосифу Джугашвили. Далее. Мне пишет Зиновьев, что статьи по "национальному вопросу" выйдут отдельной брошюрой. Ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать за несколько дней, если только дадите знать), а затем надеюсь (вправе надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего, кроме рыбы, деньги нужны как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар... Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери... Привет Стефании, ребятам. Привет Бадаеву, Петровскому, Самойлову, Шагову, Муранову. Неужели мне суждено здесь прозябать 4 года... Твой Иосиф.
Только что узнал, что, кажется, в конце августа Бадаевым пересланы для меня в Ворогово (Енисейский уезд) не то 20, не то 25 рублей. Сообщаю, что я их не получил еще и, должно быть, не получу до весны. За все свое пребывание в туруханской ссылке получил всего 44 руб. из-за границы и 25 руб. от Петровского. Больше я ничего не получал. Иосиф".
В своей рабочей тетради Ю. В. сразу после прочтения письма написал:
"Это письмо можно долго и сладостно комментировать, но нет места и нет времени, пусть этим займутся другие когда-нибудь..."
Сталин не знал, как отплатить Словатинской за ее доброту и помощь. В 1937 году он нашел способ благодарности.
У Словатинской были арестованы сын, дочь, муж дочери... Она осталась одна с двумя малолетними внуками. Но эти события не поколебали ее преданности идеалам коммунизма и лично товарищу Сталину.
Ее внук Юрий Трифонов читал воспоминания Словатинской "со смешанным чувством изумления и горечи". Но, может быть, кто знает, какой-то отсвет давних годов, давних отношений уберег Ю. В. и его сестру от участи многих детей "врагов народа".
Итак, премия третьей степени. Он стал знаменит. О романе "Студенты" писали статьи, устраивали читательские конференции; голова кружилась. Иногда он общался с Твардовским, они даже сиживали вместе в знаменитом пивном баре, что был когда-то на площади Пушкина, там, где теперь пустое место напротив памятника. "И пустое место, где мы любили", – вспоминаю я каждый раз строчку из Бродского.
В начале пятидесятых Ю. В. женился на солистке Большого театра Нине Нелиной, был счастлив, известен и относительно богат. Пожалуй, в те времена и возникли первые враги. Ю. В. вспоминал потом, как ехал в лифте со своим ровесником, тоже начинающим писателем К. и нечаянно поймал ненавидящий взгляд коллеги. Впрочем, ненависть могла происходить и по другой причине: скажем так – по причине "нечистокровности" Ю. В. Отец его был донской казак, мать – еврейка.
"А ты, очкастый, проходи мимо! У очкастых собачья кровь! А ты, полуочкастый, проходи мимо! У полуочкастых кошачья кровь!" (Ю. Трифонов "Время и место"). Мне пришлось слышать, как в Институте мировой литературы критик В. Кожинов рассуждал о том, что самые опасные – это полукровки, такие, как Трифонов, например, они опаснее даже Эренбурга.
Получив премию, Ю. В. купил машину "Победа", но ездить на ней не захотел и вскоре продал без сожаления – понадобились деньги.
Но одно воспоминание томило его всю жизнь: на деньги из этой же премии он купил подарок вернувшейся из лагеря матери – огромную палехскую шкатулку. Притащил домой, ввалился торжественно на кухню, хотел сказать: "Вот вам штучки-дрючки с нашей получки" и осекся. Мать и сестра в застиранных и залатанных домашних платьях сидели у кухонного стола и ели со сковородки жареную картошку.
"Какой же я был идиот!!"
Нет: просто был очень наивным "теленком", мечущимся по прекрасному зеленому лугу.
Недолго метался. Деньги быстро кончились, от экранизации "Студентов" он отказался, считая зазорным эксплуатировать одну и ту же тему, и вообще ему думалось, что каждый его роман будет напечатан в "Новом мире", а Нине, по его словам, "казалось, что он каждый год будет получать премию".
Вышло по-другому, совсем иначе.
А. Т. Твардовский неодобрительно отнесся к идее романа "Аспиранты" и вообще как-то вдруг охладел, смотрел отчужденно. С ним такое случалось. Были и другие обстоятельства, делавшие жизнь в Москве невыносимой.
Его всегда привлекала пустыня, еще со времен детского увлечения Сенкевичем. Сестра работала в Туркмении, и он решил поехать туда, собрать материал о строительстве Главного туркменского канала, отойти от московской жизни. Множество записных книжек заполнены рассказами людей, техническими подробностями земляных работ. Роман "Утоление жажды" после многих переделок и доделок появился в 1961 году в журнале "Знамя". Критикой был встречен кисло. Огромный кусок жизни – десять лет, казалось, исчез без следа, как уходит в песок вода.
Но о Туркмении написаны рассказы, а главное – жизнь и ощущения литературного поденщика, загнанного судьбой в чужие края, стали основой повести "Предварительные итоги". Даже один из героев – Назарка назван собственным именем, сохранив внешность и повадки.
Все из тех же записных книжек конца сороковых – начала пятидесятых годов.
Вечером толпа у ресторана. Все столики заняты. Приходят отдыхающие из профсоюзного санатория – жрут пиво, водку. Бабы – страшные, мужики тоже – работяги, служаки, торгсеть.
На другой день узнаю, что Назар – этот недоделка, малютка с короткими ручками – человек очень большой силы и драчун. Многих избивал. Бороться с ним опасно. А. Мередов рассказывает:
– Он сразу кидает. От него падаешь, как будто с ишака – головой в землю. С верблюда падаешь боком, а с ишака – головой... Однажды встретил знакомого, у него все лицо в крови. Спрашиваю: что с тобой? Боролись, говорит, в парке, и меня один так сбросил, что все лицо ободрал. Кто же? Сказать стыдно – Назар...
Он – пропащий человек. Пьет. Один ему поставит сто грамм, другой... Нет цели в жизни. Живет одним днем. У него ничего нет, только то, что на нем...
А на нем – бумажная дешевая летняя рубашка навыпуск с рисунком, сатиновые брюки, темно-красные бумажные носки и босоножки из кожзаменителя. Недавно он сломал три ребра: затерял ключ от своей комнаты, пытался пролезть в форточку и застрял. Повернулся неудобно и – сломал три ребра. Его пожалели, оставили швейцаром. Оклад – 46 рублей. И – кормят. Каждый день пьян. Днем Анна пригласил его к нам в номер, выпить коньяку.
Сидел и Аннамурад.
Назар хвастался и дразнил Аннамурада:
– Мы, номуды, вами правим! Сейчас наша власть! Я могу совсем бросить работу, мне каждый номуд даст по рублю – вот Анна даст, другой, третий. В Ашхабаде есть 40 тысяч номудов?
– Ай, не считал, не знаю, – говорит Анна.
Аннамурад слушает мрачно. Ему это не нравится. Назар беззастенчиво расхваливает Анну. Потом рассказывает, как он добился в поссовете, чтоб отремонтировали его комнату. Пришел на заседание, схватил чернильницу и запустил в председателя. Вообще он скандалист, но с ним боятся связываться.
Вчера у ресторана я видел, как он подрался с таким же маленьким – горбуном. Ударил его в грудь раз, другой, и горбун отошел. Аннамурад сказал:
– Я знаю этого горбуна. Это курд. Он тоже большой драчун.
Кое-кто из курдов женщин и детей остались в Фирюзе. Теперь дети выросли.
Фирюза – слово персидское. Отсюда – бирюза. Драгоценный камень.
Все официантки – старые, рыхлые бабы. Пробы негде ставить.
Аннамурад Мередов: "Кель" нас едва не сгубил".
(Кель – это Хрущев. "Плешивый".)
Приехали четыре милиционера и два грузчика. Сначала забрали всех свиней. Корову взять некуда было, сказали, что приедут завтра – я и увел ее в горы. Два месяца прятали от всех. Траву носили ей на себе – пять километров в горы. Одну остановку на автобусе и потом – в горы. И – спасли.
Ответ Насрэддина.
Насрэддин играет на дутаре и все время берет одну и ту же ноту. Его спрашивают: