Не завтрак - пиршество устроили они! Двухлитровый котелок закипал трижды, набухая розоватым кружевом пахучей пены, и трижды опоражнивался. В четвертый и пятый раз его вешали над огнем, чтобы наварить мяса впрок, в дорогу.
Вместе с блаженным состоянием сытости к Петру Сергеевичу пришло чувство благодарности спутнику, восхищение всегдашней его бодростью и уверенностью в себе. Теперь Фиксатый казался ему приятным, рассудительным и достойным уважения. Он же всегда был идеальным товарищем, золотой души человеком, героем! Как не понимал этого Петр Сергеевич раньше? Вор, жулик? Что же, у каждого свои слабости, свои взгляды на мораль. Разве Петр Сергеевич знает, что заставило парня стать Ореховым-Журиным-Никифоровым-Ткаченко? Петр Сергеевич не знает, кем и чем сам он, Петр Сергеевич Бородин, будет завтра…
- Знаете, - сказал он, впервые с симпатией разглядывая Фиксатого, - я даже не знаю толком, как вас зовут. Понимаете, я имею в виду не кличку…
Босяк усмехнулся было, но вдруг на скуластое лицо его набежала тень. Он отвернулся, сплюнул прямо в костер.
- А я, батя, и сам уже позабыл. Мать меня Санькой звала, пахана своего не помню. А паспорта у меня всегда липовые были.
- Значит, Александр? Саша, иначе говоря? Так…
Петру Сергеевичу стало почему-то грустно, он боялся поднять глаза на спутника. Да и Фиксатый по-прежнему смотрел в сторону, задумчиво растирая в грубых ладонях упругие листики брусничника.
- Да, Саша… - уронил наконец он и сразу же переменил тон, заорал почти: - Ладно, исповедовать меня в угрозыске будут. Давай шевели копытами!
- Я сейчас, одну минуточку. Только переобуюсь! - Петр Сергеевич стянул с ног ватные чуни, заправленные в шахтерские галоши-"лодочки", и, закусив губу, размотал сбитую в ком портянку. По грязной и тощей голени струйками побежала кровь из потревоженных струпьев.
Фиксатый удивленно засвистел.
- Н-да… На таких колесах далеко не уедешь, - покачал он головой и вдруг бешено накинулся на геолога: - Ты чем думал, гадючий потрох? Не знаешь, что нельзя расчесывать, если мошка жучит? На самолете дальше поедешь?
Петр Сергеевич подавленно молчал.
- Взял фрайера на свою голову, - успокаиваясь, зло искривил золотозубый рот Фиксатый. - Что будем делать теперь? А? Думаешь, я тебя на спине поволоку?
- Да вы не волнуйтесь, Саша…
Прищурясь, стиснув тяжелые кулаки, Фиксатый наклонился над Петром Сергеевичем. Угол искривленного рта его нервно подергивался.
- Ты меня Сашей не покупай, с-сука! Понял? Может, и я ноги скоро не потащу…
- Право же, сам я пойду! Шел же я до сих пор? Что вы?
Вытряхнув на ладонь последние крошки махорки, перемешанные с пылью и мусором, Фиксатый свертывал папироску. Пальцы его вздрагивали, но говорил он уже без истерики:
- Много ты понимаешь, олень! Это начало только. Видел я, что из расчесов получается. Нам с тобой не от лекпома до барака топать, учти!..
Но Петр Сергеевич мужественно обмотал ноги портянками, натянул, морщась от боли, чуни. Вставая, пообещал:
- Как-нибудь дойду…
И он шел, заставляя себя привыкать к боли обнаженных ран, трущихся о задубелые портянки. Он шел и не жаловался, потому что и в этой боли виноваты были "они". Он не мог жаловаться на "них", мог только ненавидеть. И ненависть заглушала боль.
- А ты, видать, мужичок с душком! - одобрительно буркнул вечером Фиксатый. - Духу хватает у тебя, говорю! Я дров приготовлю, а ты иди к речке, ноги обмой да портянки выстирай, у костра им сохнуть недолго. Подорожником бы тебе обложить расчесы, - говорил он после, наблюдая за ухищрениями Петра Сергеевича: геолог старался половчее навернуть вымытую портянку. - Не найти подорожника в тайге, он по торным дорогам растет. А характер у тебя крепкий! Ну, давай глухарятину жрать, да я петли ставить пойду…
Когда он вернулся, оба посидели еще у огня, время от времени перебрасываясь фразами, точно нащупывали дорогу друг к другу: Фиксатый - покровительственно, свысока, а Петр Сергеевич - забыв о гордыне.
Геолог не испытал чувства тревоги, не увидав утром Фиксатого на примятой хвойной подстилке. Боязливо переставляя ноги, спустился к речке. Обмыв гноящиеся расчесы, набрал в котелок воды и навесил его над огнем. Но босяк явился ни с чем, варить было нечего. Петр Сергеевич выплеснул воду в зашипевшее от обиды пламя.
Заглянув в кисет, хотя и знал заведомо о его пустоте, Фиксатый угадал плевком в ствол молодой лиственницы: демонстрировал пренебрежение к голоду, к трудностям предстоящей дороги через бурелом, ко всему на свете.
- Денек на орехах да грибах проживем, - решил он за обоих. - Вечером опять петли поставлю. Может, до хорошего места дойдем, в пихтовой тайге глухарь не ведется.
Петр Сергеевич медлил, страшась обуваться.
- Давай трогать, пахан!
Тяжело вздохнув, геолог потянулся за портянками. Даже легкое прикосновение грубой ткани к кровоточащим ранам вызывало боль. Фиксатый перехватил просящий, жалобный взгляд напарника.
- Ничего не сделаешь, надо идти.
- Кажется, я не могу идти, - еле слышно сказал Петр Сергеевич и уронил голову. - Не могу, Саша… Идите один, я объясню вам, как надо идти…
Он смотрел в умирающий костер, ни о чем не думая, ничего не жалея. Что же, ему нечего было жалеть. Даже пепла не осталось ему от сгоревшей зря жизни…
Фиксатый растерялся. Пожалуй, он даже испугался, Фиксатый. И он заговорил, впервые пытаясь подыскивать простые, общепонятные слова, но не всегда находя их:
- Да ты не чуди, брось! Нельзя тебе оставаться! Хана тебе здесь будет.
И ободрил по-своему:
- Дави понт, батя, вроде, мол, и не больно тебе! Все дело в характере. Вот увидишь, из тебя еще правильный босяк получится…
Петр Сергеевич вздрогнул, гневно повернулся к Фиксатому:
- И получится, можете не смеяться! Из меня теперь… все получится! Все! Че-орт! - Он застонал, но встал на ноги. Встал, упиваясь ненавистью и обидой, клокочущими в душе. Выбили из жизни, смешали с навозом? Тем лучше! Да, станет босяком, вором, убийцей! Он рассчитается этим за свое бессилие, за голод и ноги, изъеденные мошкой. За все!
Прихрамывая, Петр Сергеевич заковылял вперед.
Путь заступила глубокая разложина с говорливым ручьем внизу. Спуск к ручью был очень крут, обрубленный оползнем: косогор осел, подмытый вешней водой. Не задумываясь, словно не видел его, Петр Сергеевич шагнул в провал и покатился по крутизне, увлекая за собой красноватые каменья и комья глины: никакие препятствия не остановят его, нет!
Когда в разложину спустился Фиксатый, геолог стоял у подошвы оползшего косогора и, задрав голову, рассматривал обнажение.
- Постойте… Подождите…
В последнем слове прозвенела сталь приказания. Фиксатый усмехнулся и присел на камень. Перед глазами оказалось все то же обнажение, он без интереса скользнул по нему взглядом.
Глина как глина. Камни самые обыкновенные, только что цветом красноватые. Золота, говорят, в таких местах не найдешь: должен быть песок или камень белый, вроде сахара, с блеском. Как же он называется, такой камень? Да ну его к черту, и золото даже! С ним, рассказывают, возни много, рогами упираться нужно… Чего это задурил старик?
Поднимая время от времени осколок красноватого камня, чтобы выбросить через мгновение и поднять новый, бормоча что-то в не отмытую от кедровой смолы бороду, Петр Сергеевич уходил вверх по ручью. Уходил медленно, то и дело закидывая голову к верхнему обрезу оползня и поэтому спотыкаясь.
- Батя, идти надо! - позвал Фиксатый.
Но геолог не услышал.
- Могло быть, могло быть… - опять донеслось до Фиксатого его бормотание. - Несомненная кора выветривания… охры… совершенно ясно…
Босяку надоело ждать. Размашистыми шагами нагнав геолога, тряхнул за плечо:
- Кончай чудить! Выпуливаться будем отсюда. Поня́л?
- Что? - словно просыпаясь, Петр Сергеевич смотрел на Фиксатого, не видя его. И вдруг брезгливо стряхнул с плеча тяжелую руку вора, глаза загорелись бешенством. - Вот что, вы свой жаргон бросьте. И потом я занят. Вам понятно?..
Это был какой-то другой, новый Петр Сергеевич!
Он даже не поинтересовался, как приняты его слова, - видимо, просто забыл о спутнике. Не оборачиваясь, прошел еще с сотню метров вперед, покопался в земле у границы оползня и, круто повернув, устремился вниз по разложине. Проходя мимо Фиксатого, даже не покосился в его сторону.
- Так! - угрожающе прошипел босяк, играя желваками на скулах. - Ладно!..
Потом, подумав недолго, закричал вслед геологу:
- Слушай, ты, чокнутый! Ждать не буду, учти. А без меня ты загнешься с голоду..
Он пугал, потому что сам боялся. Боялся тайги, в которой был беспомощен без Петра Сергеевича: черт их знает, куда они текут, речки? Как протянуты хребты сопок? Этот малахольный фрайер объяснял, так ведь запомнишь разве?..
А Петр Сергеевич не испугался. Другое чувство заставило его остановиться и подождать Фиксатого. Наверное, он даже не слышал слов, не понял их. Но в словах вора он услышал боязнь черной пустоты одиночества, боязнь, которая стала теперь не властна над ним, над Петром Сергеевичем.
- Простите, Саша! - промолвил он мягко, и опять Фиксатый не узнал голоса спутника. - Конечно, я не оставлю вас одного. Но нам необходимо задержаться. Понимаете, я, кажется, нашел то, что искал здесь несколько лет назад. Правда, не совсем здесь - тогда я не добрался сюда. Понимаете? Не понимает!.. - развел он руками, перехватив насмешливый и злой взгляд Фиксатого.
Петр Сергеевич нагнулся, поднял с земли камень металлического с чернотой цвета.