Тихонько ахнув, Настя метнулась в свою комнату. А через мгновение была уже возле раненого. Ловкими движениями разматывая уродливую повязку, попросила:
- Подай мне бинты, деда! И ножницы!
Из раны на плюсне, ничем не удерживаемая, бежала кровь. Стиснув зубы, девушка сыпала прямо на рану содержимое жестяной коробки из-под чая. Коричневатый, летучий, как дым, порошок темнел, брался коростой.
И вдруг - кровь остановилась!
- Ловко! - уважительно сказал тот самый Воронкин, который не умел обходиться без ругательств..
Словно извиняясь, Настя подняла на него робкий взгляд:
- Это споры дождевика. Гриб такой есть, знаете. Пыхалка…
В ее проворных пальчиках с хрустом рвался пергамент обертки индивидуального пакета. Когда под окном заскрипела несмазанными осями телега, девушка кончала накладывать аккуратную новую повязку.
Еще до того Шугин открыл глаза:
- Мотануло!.. Как из-за угла кирпичом…
Он словно стеснялся чего-то.
- Деда, скажи: пусть едут осторожно. Шагом. Чтобы рану не разбередить. Крови он много потерял…
- Черт, дорога-то… Сама знаешь!
Николай Стуколкин, наиболее уравновешенный из пятерых, раздумчиво сдвинул на затылок шапку.
- Да, дорожка!.. А может, он в бараке дня два полежит, а потом - в Сашково?
- Нашел место, - хмыкнул Воронкин. - А за санитарку ты будешь? Ведь человек встать сам не может.
- Ничтяк! - попытался браво усмехнуться Шугин, но улыбка получилась жалкой. - Доеду как-нибудь.
Настя решительно обернулась к Фоме Ионычу.
- Деда, я тут присмотрю за ним. Лучше не возить. Все-таки тринадцать верст до Сашкова…
Мелькнувшее в глазах внучки простое беспокойство Фома Ионыч посчитал страхом за человеческую жизнь. Черт его знает, сколько парень потерял крови? Вдруг…
Боясь даже мысленно заканчивать это "вдруг", решил:
- Ладно. В Сашково накажем, чтобы фельдшер приехал за ним. Пока пущай лежит дома. Завтра останется кто-нибудь при нем, я повременно проведу день. Согласны?
- Порядок! - ответил за всех Стуколкин. - Повременка так повременка, черт с ней. Я останусь…
В тот вечер Настя больше не видела Виктора Шугина.
Хотя в общежитии было тише, чем обычно, она не знала, чем вызвано затишье: болезнью товарища или безденежьем. Но за водкой в Чарынь никто не бегал.
Утром, собираясь в лес, Фома Ионыч подозрительно посмотрел на Стуколкина:
- Смотри мне, без всяких. При больном остаешься.
А внучке предложил:
- Ты, может, в Чарынь сходишь? Девок проведать?
Она угадала причину его тревоги:
- Деда, пусть Стуколкин идет на работу. Я присмотрю за Шугиным, если что.
Но тут заупрямился раненый:
- Брось, девушка. Никола со мной побудет, а ты жми в деревню, чтобы мастер не волновался.
- А что ему за меня волноваться? - притворилась непонимающей девушка. - Волки сюда не забегают, а если забегут - у нас заряженное ружье на стене висит.
Она не ушла в Чарынь…
* * *
К вечеру из Сашкова приехал фельдшер.
Он долго, обстоятельно привязывал к березе коня, распускал ремни нового седла. Потом ходил на конный двор за охапкой сена.
Торопившей его Насте объяснил, словно оправдывая свою медлительность:
- Овса сейчас нельзя задавать, пусть выстоится. И поить рано. Ну, где тут у вас больной? Веди, что ли.
Уже пожилой, уверенный в себе или равнодушный к страданиям других, еще постоял на крыльце, осматриваясь:
- Ну и глушина у вас. Конец света.
- Здорово, молодцы! - приветствовал он Шугина и Стуколкина, войдя в барак. - Что это вы вместо сучьев ноги рубите?
Оба промолчали.
Уловив недоброжелательность в их взглядах, фельдшер поспешил расстегнуть брезентовую сумку с когда-то красным крестом. Сказал Шугину, боднув подбородком воздух:
- Чего там у тебя, показывай.
Потянулся к повязке.
- Вы бы хоть руки вымыли, - не выдержала Настя.
- А ты меня не учи, что делать. Сам знаю.
И, опять перехватив враждебные взгляды лесорубов, усмехнулся:
- Когда надо будет - вымою. Видишь, мне еще грязный бинт снять требуется.
Обнажив рану, колупнул пинцетом черную коросту на ней:
- Хотя бы грязь смыли сначала, доктора. Эвон что делается. На палец навозу.
Возмущенная Настя покраснела.
- Это же не грязь, а споры дождевика. Я кровь останавливала.
Фельдшер прищурил один глаз, сморщился.
- А чего же не коровьим пометом или не петушиным словом?
У обиженной девушки задрожали ноздри, она еле удерживалась, чтобы не разрыдаться:
- Дождевик - это кровоостанавливающее. И еще - антисептик. Порошкообразные споры…
- Ох, умна! А от дурного глазу твой дождевик не помогает?
Всхлипнув, Настя стремглав выскочила из барака, не закрыв за собой двери.
- Ле-кар-ша! - язвительно процедил фельдшер, глядя ей вслед.
Шугин здоровой ногой отпихнул брезентовую сумку. Сказал, словно сплевывая каждое слово сквозь зубы:
- Слушай, ты. Ну-ка, исчезай отсюда. Быстро. Пока тебе нос не обрезали.
Фельдшер испуганно попятился - на него, засовывая руки в карманы, грудью наступал Стуколкин.
- Да вы что, ребята?
- Рви когти, сука! Ну?
Тогда он, не спуская испуганного взгляда со Стуколкина, поймал за ремень лежащую на полу сумку и, продолжая пятиться, нащупал ногой порог. Не закрытая Настей дверь с грохотом захлопнулась за ним.
- Вот потрох падлючий! - выругался Шугин. - Девку ни за что обидел. Посмотри, куда она убежала…
Отворив дверь, Стуколкин увидел уже взгромоздившегося в седло фельдшера. Повернув танцующего коня головой к дороге, считая себя в безопасности, фельдшер кричал через плечо:
- Шпана тюремная, хулиганье! Начнется гангрена - я пальцем не шевельну!
Опираясь рукой на перила, Стуколкин легко перемахнул через них. Фельдшер испуганно подскочил в седле, ударив коня каблуками. Конь с места перешел в рысь.
- Настя! - лесоруб рупором сложил ладони. - Настя! Витёк зовет!.. На-стя!..
Отозвалось только эхо.
Он вернулся к товарищу, беспомощно развел руками:
- Не видать.
Шугин, глядя на опять закровоточившую рану, жадно глотал папиросный дым.
- Дела!
Стуколкин вздохнул и снова отправился искать девушку. Повернув за угол барака, он услышал приглушенные рыдания за следующим углом. Обогнув его, увидал вздрагивающие плечи Насти. Лицо она прятала в сцепленных руках, опираясь локтями о стену.
- Брось! - несмело, словно это он обидел ее, сказал Стуколкин. - Брось, слышишь? Турнули мы его, гада. Иди, перевяжи Витьку́ ногу… Слышишь, Настя?
Девушка продолжала всхлипывать.
- Брось, не обращай внимания!
- Могут подумать, что я нарочно… Какой-то гадостью… А про дождевик… в лекарственнике написано даже… Народное средство…
Слова перемежались неудержимыми рыданиями.
- Да плюнь ты на этого гада! Все же видели - сразу кровь остановилась. Пойдем. Ногу-то перевязать надо, а я не умею…
- А фельдшер?
- Говорю, шугая мы ему дали!
Она все еще недоверчиво, с опаской оторвалась от стены. Рукавом вытерла слезы.
- И ногу не перевязал?
- Не позволил ему Витёк… Тебя ждет…
Очертание тонких губ Шугина изменила необычная улыбка, когда он увидел девушку. Лицо просветлело, потеряло всегдашнюю презрительность.
- Шурнули лекпома. Чуть в окошко не выскочил. Ты завяжи мне копыто да присыпь своим порошком, а? Разбередили…
- Может, другим чем? Или - простую повязку? - забеспокоилась она.
- Давай свой дождевик. Лекарство правильное.
На новый белоснежный бинт падали слезы, не оставляя следов. Настя все еще не могла успокоиться.
- Не знает он ничего, а говорит. И дождевик и тысячелистник кровь останавливают. Но пыхалка лучше, честное слово!
- Молодчик! - похвалил ее Стуколкин, оглядев наложенную повязку. - Назначаем тебя заведующей медпунктом…
- Не треплись! - оборвал раненый. - Спасибо, Настя. Ловко сработала.
Вечером, когда в барак вернулись остальные и окружили его, Виктор Шугин, не отвечая на расспросы, сказал с наигранной беспечностью:
- Слушайте, вы! Если какая тварь протянет лапы к девчонке или не придержит язык - припорю!
Настя не слыхала этих его слов, и никто не передал их ей. Но она угадала каким-то внутренним чутьем, что подобное кем-то сказано. Безразлично кем и безразлично какими словами. Она угадала смысл сказанного по взглядам, которые перестали раздевать, по обрываемым при ее приближении громким разговорам.
Слово Виктора Шурина было законом для остальных. Никто не выбирал его в законодатели, но никто не посмел бы усомниться в его праве приказывать. Ни один из четверки. Даже Воронкин.
Усомниться в этом мог только сам Виктор Шугин. Сам Витёк Фокусник.
По неписаным правилам людей, называющих себя "преступным миром", Витёк опирался на мрачную славу "вора в законе", дерзкого, не желающего ни перед чем останавливаться, скорого на расправу при сведении счетов.
- Правильный босяк! - уважительно говорили о нем такие, как и он.
- Ну и разбойник! - качал головой Фома Ионыч.
Шугин в таких случаях делал вид, будто не слышит.