* * *
В Марамыш стали прибывать пленные. Как только появились первые подводы, на площадь сбежался народ. Небольшой отряд во главе с сердитым офицером оттеснил любопытных ближе к домам. Часть подвод с пленными повернула на дорогу, ведущую в казачьи станицы.
На городской площади осталась небольшая группа немцев и один, видимо больной, чех. Он пугливо озирался. Молодое, смуглое, как у цыгана, лицо, с едва пробивавшимися черными усиками, выражало тревогу, вся фигура с накинутой на плечи зеленой шинелью была по-детски беспомощна.
- Должно, хворый, - произнес кто-то из толпы.
- Поди, голодный, - сочувственно сказала пожилая крестьянка и, подойдя к пленному, подала кусок хлеба.
К ее большому смущению, пленник поцеловал ей загрубелую руку и с жадностью принялся за еду.
- Мой-то Василий тоже, поди, голодный сидит в окопах, - вздохнув, женщина участливо посмотрела на чеха.
Пленника увел к себе горянский мужик Федор Лоскутников, который жил недалеко от Елизара Батурина.
Новый работник, к удивлению хозяина, хорошо знал пашню, умел запрягать коней и косить траву. Звали его Ян. Лоскутников жил небогато и часто жаловался на больные ноги. Единственный его сын погиб на войне, и все хозяйство лежало на снохе Федосье. Это была еще молодая крепкая женщина. Порой она ворчала на чеха:
- Иван, все тебе маячить приходится. Воз сена на крышу сметать - показывай, лошадь запрягать - опять толмачь! Скоро ли ты научишься нашему языку, немтырь несчастный?
- Рюсс, рюсс, - улыбался Ян.
- Рюсс, рюсс, - добродушно повторяла Федосья. - Дай сюда вилы.
Пленник непонимающе смотрел на женщину.
Сняв с воза вилы, Федосья подошла к Яну.
- Вилы, - похлопав по черенку, говорила она. - Вилы, понял?
- Виль…
- Ну вот. Теперь смотри: сено, - тыча вилами в воз с сеном, продолжала учить Федосья. - Повторяй: се-но.
- Сено, - свободно сказал пленник.
- А когда смечешь воз на крышу, - показала она рукой на пригон, - иди пить чай.
- Чай, кофе, - улыбался Ян.
- Кофе только господа пьют, а мы крестьяне.
- Кофе, господарь, - торопливо кивал головой пленный.
Постепенно Ян начал усваивать русский язык и уже свободно понимал хозяев. Как-то Федор спросил:
- Ты, Иван, женат?
Тот отрицательно покачал головой:
- Земли нет, хаты нет, работал в усадьбе господаря.
- Ишь ты, стало быть, в работниках жил? А невеста есть?
Лицо чеха помрачнело.
- Теперь нет, - коротко ответил он. - Письмо получил - вышла замуж.
- Не горюй, найдем тебе другую. - Федор погладил бороду и украдкой поглядел на Федосью. За последнее время он замечал, что сноха чересчур ласкова с пленным и, уезжая на пашню, старалась оставить свекра дома. В душе Федор был рад: попался хороший послушный работник, вот только плохо, что военнопленный. Под предлогом починить лопнувшую дугу, он пришел к Русакову. Показал поломку.
- Пустяковое дело, - ответил тот. - Наложим железный обруч, и все будет в порядке.
Когда работа была сделана, Федор, потоптавшись в нерешительности у порога, спросил несмело:
- Григорий Иванович, посоветуй. Видишь ли, какое дело…
- Говори, Федор, я тебя слушаю, - подбодрил Русаков.
- Видишь ли, - Лоскутников отвел глаза в сторону. - Замечаю я, что сноха к пленному льнет.
- Ну так что же? Пленный, может быть, не по своей охоте на войну пошел. Не беда.
- Да ведь он врагом считается.
- Неправда, - горячо возразил Русаков, - неправда, Федор, как тебя по батюшке?
- Терентьевич, - подсказал тот.
- Федор Терентьевич, враг тот, кто послал его на войну. Причем здесь Иван?
- Люди будут осуждать, - вздохнул Федор.
- А ты не слушай.
- Да как не слушать-то? Скажут, сын погиб на войне, а он снохе потворствует.
- Виноваты в смерти сына вот кто… - Григорий Иванович показал на богатые купеческие дома. - Федосья не виновата. Вот кто виноват в смерти твоего Петра, - рука ссыльного властно протянулась по направлению торговой слободки. - Твое хозяйство рушится, - продолжал он, сдерживая волнение, - а они на крови твоего сына капитал наживают. Погляди на себя, - повернулся к старику Григорий Иванович, - ты еле ноги таскаешь, а они катаются на рысаках.
Крестьянин вздохнул.
- Не так живи, как хочется, а как бог велит, - покачал он в раздумье головой.
- Вот в этом-то и беда наша, - ответил Русаков. - Этой поговоркой давят нищую деревню, стараются опутать мужика. Висит она тяжелой гирей на его руках. Губит темнота крестьянина, и ему кажется, будто нет выхода из горькой доли.
Лоскутников внимательно слушал ссыльного.
- А выход из нужды, Федор Терентьевич, есть. Его нам показывает партия большевиков, рабочий класс, и вот когда мы дружно, рука об руку сокрушим на пути все, что мешает Федосье и Яну, жизнь станет радостной.
Собеседники помолчали.
- Жалко Петруху, - губы старика задрожали. - Один был сын, и того не стало, - поник головой старик. Точно встрепенувшись, спросил: - Так мне не препятствовать Федосье?
- Нет, - коротко ответил ссыльный. - Если Иван хороший парень, вместо сына будет тебе.
- У меня такая же думка, только боюсь, как бы беды с ним не приключилось. Народ-то ведь разный. На уме каждого не побываешь. Ну, прощай… На душе как-то полегче стало.
Закинув дугу на плечо, Лоскутников побрел к дому.
Беда для Яна и Федосьи пришла неожиданно. В один праздничный день, когда Федосья была уже беременна, их на улице встретила группа подвыпивших парней. Раздалось улюлюканье, свист. В чеха полетел камень. Схватив за руку Яна, побледневшая Федосья хотела спрятаться с ним во дворе соседнего дома, но ворота оказались закрытыми.
На шум из переулка выскочил Пашка Дымов. Из-под кубанки, на низкий лоб вывалился кудрявый чуб, раскосые глаза смотрели нагло. Увидев Федосью с пленным, он бросился их догонять.
Сильным ударом сшиб Яна с ног. Падая, тот крикнул Федосье: "Беги!" Но женщина опустилась над ним. Удары посыпались на нее. К Григорию Ивановичу вбежал Елизар с криком: "Бьют чеха!" Русаков кинулся к месту свалки. Лавочник, оттащив Федосью, топтал коваными сапогами чеха и орал:
- Бей нехристя! Лупи, ребята, б… - показывая на лежавшую без памяти Федосью, выкрикивал он.
Елизар, размахивая колом, прорвался вперед. Дымов мешком повалился на землю. Пьяные парни, точно стадо диких кабанов, Напирали на ссыльного.
- Бей политика!
Бросив Дымова, Елизар вцепился в ближайшего барышника и смял его под себя. Прасолы прижимали Русакова к забору. На улице слышался крик, топот, ругань и плач испуганных женщин. На выручку Русакова и Елизара бежали вооруженные чем попало пимокаты и горшечники. Толпа прибывала.
Пользуясь замешательством прасолов, ссыльный поднялся на забор и страстно крикнул:
- Граждане! Остановитесь, что вы делаете! Вы избили пленного чеха, такого же труженика, как и вы! Избили женщину за то, что она полюбила человека другой национальности, который невольно пошел на войну, который батрачил у помещиков. На кого поднялась ваша рука? На своего же брата, бедняка.
Соскочив легко с забора, Русаков подошел к Яну. С помощью Елизара и горян перенес избитого пленного в дом Лоскутникова. Женщины помогли подняться на ноги Федосье.
ГЛАВА 26
Поздней осенью на запад, к фронту, двигался эшелон с солдатами и военным имуществом. В классном вагоне, в группе офицеров находился Андрей Фирсов, получивший назначение в один из полков действующей армии.
На одной из полуразрушенных станций эшелон начали разгружать. Возле теплушек суетились солдаты, с платформ стаскивали окрашенные в зеленый цвет пушки, двуколки, походные кухни.
Андрей, пройдя станционные пути, свернул в садик и опустился на скамейку. На дорожках лежала пожелтевшая листва, тонкие паутинки медленно плыли по воздуху.
"У нас, наверное, уже зима. - И живо представил он занесенную снегом станицу, домик и комнату любимой девушки. - Христина, вероятно, в школе".
Андрею показалось, что он слышит стук мела по классной доске и мягкий, грудной голос девушки. Промелькнула последняя встреча с ней, проводы, и, точно из тумана, выплыло ее заплаканное лицо. Казалось, оно близко-близко наклоняется к нему, стоит только протянуть руку, привлечь к себе.
Резкий гудок паровоза вернул Фирсова к действительности. Вздохнув, он поднялся со скамьи.
На запасных путях по-прежнему сновали серые фигуры солдат, сцепщиков, слышался лязг буферов.
Часть, в которую направлялся Андрей, находилась в деревушке, в двадцати километрах от станции. Фирсов положил небольшой чемодан на телегу и зашагал следом.
Дорога была размыта дождями, исковеркана колесами тяжелых гаубиц, кое-где виднелись вырытые снарядами воронки, наполненные водой.
По сторонам тянулись неубранные поля кукурузы, початки были втоптаны в грязь.
С трудом вытаскивая ноги из вязкой глины, Андрей попытался заговорить с крестьянином, но тот, плохо зная русский язык, только сокрушенно качал головой и понукал заморенную лошаденку.
Штаб полка помещался в просторной халупе, уцелевшей от обстрела.
Андрея встретил щеголеватый адъютант.
- Полковника, к сожалению, нет. Прошу подождать.
В чуть заметном кивке головы, в наглом взгляде прищуренных глаз Андрей почувствовал скрытое пренебрежение штабника к нему, неопытному прапорщику.
- Денщик, чаю гас-падам офицерам! Садитесь, гас-пада, чай пить. Пра-шу вас, прапорщик, к столу, - бросил адъютант небрежно.
Офицер, лежавший на лавке, скинул с себя шинель и поднялся.