- Большевики стоят за свержение царского правительства, за восьмичасовой рабочий день, за пролетарскую революцию! - закончила Нина пылко. Увидев паренька, бегущего от проходной будки, сказала: - Теперь, товарищи, спокойно расходитесь по местам.
Двор опустел. Нина с Василием, идя к выходу, встретились со старшим мастером, высоким угрюмым мужчиной.
- Вам что здесь угодно? - спросил тот, подозрительно оглядывая Нину.
- Я из городской управы, - ответила та, не останавливаясь.
На улице Нина и Василий поспешно разошлись в разные стороны.
ГЛАВА 23
Не сбылось пророчество Епихи: Устинья не дождалась Осипа. Слишком тяжела была измена Сергея. Устинья махнула на себя рукой и вышла замуж за Истомина:
"Хоть девочку его, сироту, подниму. Станет она меня "мамой" звать, вот и утеха…" - думала девушка.
Истомин состоял в запасе второй очереди. Жил небогато, характером был смирный. Молодой жене всячески угождал. Не чаяли души в новой снохе и старики Истомины. Семья была дружная, и Устинья понемногу стала забывать девичью боль. Пятистенный домик мужа стоял на крутояре, внизу протекал спокойный Тобол. За рекой, по опушке бора, вилась дорога в Марамыш. За бором - бахчи, казачьи пашни и покосы. Вверх по Тоболу шли станицы до самого Троицка. Места были привольные, непаханные. На далеких озерах гнездились птицы, ружьем не пуганные.
Тоскливо было сначала Устинье в степном краю. Летом, когда дули горячие ветры из Казахстана, все замирало в станице. Лишь время от времени, обжигая босые ноги о песок, пройдет с ведрами молодая казачка. Прячутся куры под прохладу навесов, под телеги и сенки. Промчится по улице, задрав хвост, ошалелый от жары теленок. И опять тишина.
Евграф уехал в соседнюю станицу Уйскую. Старики спят в прохладных сенях. Устинья, прячась от яркого солнца, сидя в углу комнаты, обметывает петли на новой рубахе мужа. Но вот, приподняв скатерть на столе, достала письмо и стала по складам читать.
"Здравствуйте, дорогая сестрица Устинья Елизаровна. Пишу вам из далекой Финляндии. В крае здешнем много леса и озер. Живем в казармах, на ученье не жалуемся. Гоняют нас с раннего утра до поздней ночи. Унтер попал хороший. Взводный у нас прапорщик Петр Воскобойников, землячок - сын марамышского пристава, настоящая заноза.
Дорогая сестрица, Устинья Елизаровна, не забывай тятеньку с маменькой. Со здоровьем у них стало плохо. Пригоны разваливаются. Кабы не Григорий Иванович, пришлось бы коровам мерзнуть на стуже. Он помог пригоны починить, пособил вывезти корм с лугов. Пишет он мне частенько и от родителей, и от себя. Съездила бы ты, Устинья Елизаровна, попроведала стариков.
С любовью шлю низкий поклон твоему супругу Евграфу Лупановичу. Еще кланяюсь твоему свекру Лупану Моисеевичу с супругой. Еще велел передать тебе привет Федот Поликарпович. Служит он в Балтийском флоте и плавает недалеко от нас.
Посылаю тебе карточку, снялся с Осипом.
Остаюсь жив-здоров, твой братец Епифан Елизарович Батурин".
Вот он, братец, Епиха. Не узнать. Бравый, красивый. Солдатская фуражка - набекрень. Глядит сурово. Руки по швам. Голову держит прямо. На погонах лычка ефрейтора. Рядом - хмурый Осип. "Эх, Оська, Оська, разошлись, видно, наши пути-дороженьки и не сойдутся. Сердце не приневолишь!"
Вспомнила Устинья Сергея, сурово свела брови: "Обернулся сокол коршуном, ранил душу девичью, променял любовь на золото. А я-то верила! - молодая женщина поникла головой: - Оберег меня человек… Григорий Иванович…" - вздохнув, Устинья положила карточку в конверт.
Евграф приехал около полуночи. Устинья зажгла лампу, поставила на стол кринку молока, стаканы и хлеб. Муж к еде не притронулся.
- Собирай завтра с утра на царскую службу. Приказ от наказного атамана есть, - сказал он.
Дня через три Евграф Истомин, простившись с семьей, выехал в Троицк.
А еще дня через два, уложив на телегу литовки, грабли, вилы и захватив с собой пришлого бобыля - кривого Ераску, Устинья со свекром выехали на покос.
Кривой Ераска, несмотря на горькую нужду, был неунывающий мужичонка, с реденькой мочальною бородкой, небольшого роста, балагур. Все его имущество состояло из ветхой избушки, старого заплатанного армяка, больших бахил и заклеенной во многих местах варом самодельной балалайки. Лупан всю дорогу косился на завернутую в старый мешок Ераскину "усладу", которая лежала вместе с граблями, но поденщику ничего не сказал.
Над степью поднималось солнце. Пахло полынкой, медоносами и тем особенно густым запахом разнотравья, который бывает только в степях Южного Зауралья. Пели жаворонки. Недалеко от дороги, поднявшись из густой травы, тяжело размахивая крыльями, пролетела дрофа.
Лупан завертелся на телеге, разыскивая ружье. Пока он его доставал из-под Ераскиной "услады", птица скрылась за кустами тальника.
Старый казак с досады ругнул поденщика:
- Чем балалайкой трясти, лучше бы дробовик завел, гляди, какого дудака упустили. Обед был бы.
Беззаботный Ераска ухмыльнулся.
- Ну, какая беда. Был дудак, да улетел, - размотав мешок с "усладой", он подвинтил колки и ударил по струнам:
Поп попадью ругал за кутью… -
запел он скороговоркой.
Устинья улыбнулась.
- Ну, лешак тя возьми, мастер ты играть, - повернулся к нему Лупан.
- А я и ваши казачьи песни знаю.
Настроив балалайку, Ераска прокашлялся.
…Уж ты доль, моя долинушка,
Ты раздольице, поля широкие,
Ничего ты, долинка, не спородила,
Спородила, долинка, высокий дуб…
Протяжная песня понеслась над луговиной и замерла в береговых камышах.
Косари подъехали к старому шалашу, когда солнце было уже высоко. Ераска стал выпрягать лошадь, Лупан пошел смотреть старые отметины. Устинья вымела из шалаша прошлогоднюю траву и стала готовить обед. Свекор вернулся хмурый: часть покоса, который примыкал к реке, выкосили работники Силы Ведерникова.
"Мало ему своего, так на чужой позарился", - подумал Лупан про богатого станичника и, усевшись недалеко от шалаша, стал отбивать литовки.
Первый прокос прошел Лупан. За ним махал литовкой Ераска. Следом шла Устинья. На пятом заходе старый казак устал. Уморился и слабосильный Ераска. Одна лишь Устинья не чувствовала усталости и нажимала на тщедушного балалаечника.
- Наддай, Герасим, а то пятки срежу! - кричала она задорно. Он пугливо озирался на жвыкающую за спиной литовку.
Поужинав, Ераска взял свою "усладу" и подвинулся к огню. Устинья, собрав посуду, подбросила хворосту и, глядя, как тают, взлетая, искры костра, задумалась.
Лупан, свернув по-казахски ноги, чинил при свете костра шлею.
- Ты лучше сыграй опять нашу, казачью, чем разводить трень-брень, - сказал он.
- Можно, - согласился музыкант. - Я, Лупан Моисеевич, не только казачьи, но и татарские и хохлацкие песни знаю, - похвалился он. - Какую тебе?
- Давай про "Разлив", - кивнул головой старик.
Заскорузлые пальцы Ераски забегали по тонкому грифу балалайки. Перебирая струны, он протяжно затянул:
Разливается весенняя вода,
Затопила все зеленые луга…
Оставался один маленький лужок.
Собирались все казаки во кружок.
Вы здоровы ли, братцы казачины,
Товарищи мои…
В черном небе мерцали звезды. Песня умолкла. Косари стали укладываться на отдых.
ГЛАВА 24
Никита Фирсов полностью завладел мясным рынком Зауральска.
На фасаде большого двухэтажного дома красовалась вывеска: "Торговый дом - Фирсов, сыновья и К°". В числе компаньонов был Бекмурза Яманбаев, хозяин лучших пастбищ Тургайской степи. Тысячные гурты скота шли к железнодорожным станциям и отправлялись в Москву, Петроград и на фронт. Прибрав к рукам заимки и леса Дарьи Видинеевой, Никита подумывал захватить целиком и мощный мясопромышленный комбинат датчан.
Мартин-Иоган Тегерсен сделал официальное предложение Агнии. Никита Захарович для вида поломался, но в душе был рад предложению богатого датчанина.
Видя расположение дочери к "козлу Мартынке", как он мысленно называл своего будущего зятя, Никита Захарович потирал руки. "А Брюля и так спихнем", - думал он.
Сергей к замужеству сестры отнесся равнодушно. За последнее время он стал частенько выпивать, колотил Дарью.
Василиса Терентьевна горевала о судьбе дочери. До свадьбы она нет-нет, да и спросит:
- Ну зачем он тебе? Штейер-то лучше…
- Ну, - отмахнулась беспечно Агния. - Со Штейером - фи! Мартин Иванович обещал после войны съездить со мной за границу. Посмотрю Париж, послушаю оперу, а потом на воды в Карлсбад. А что интересного в нашем городишке?
Мать вздыхала и молилась, но успокоения не находила.
"Уж лучше бы жить с Никитой в бедности, чем в теперешнем богатстве, - размышляла она. - Бывало, выпьет он тогда, придет такой ласковый да добрый. А сейчас - настоящий стратилат. Правда говорится, что через золото слезы льются. Вот и Сереженька стал неладно жить. Одна надежда на Андрюшеньку… Вернется со службы, уйду к нему…"
…Однажды, возвращаясь из Тургайской степи через станицу Зверинскую, Сергей заметил впереди идущую женщину. Босая, подоткнув слегка подол, она несла в одной руке туес, во второй узелок.
Поравнявшись с ней, Сергей изменился в лице. Ткнул поспешно в спину кучера:
- Жди у озера, - и выпрыгнул из тарантаса. - Устинька!
От неожиданности та выронила туес из рук, молоко ручьем хлынуло в колею.
- Сергей Никитович! - Устинья, часто дыша, в смущении поправила подол домотканой юбки.
Молодой Фирсов сделал попытку обнять ее, но Устинья сильным движением оттолкнула его: