Всего за 109 руб. Купить полную версию
Поэтика прозы не была создана. Потому что проза опоздала.
Поэтика прозы появилась позже. Может быть, из поэтики судебного, то есть устного, красноречия.
Это была поэтика создания вдумчивого слова.
Сейчас поэтики прозы все еще не существует, так как то, что создал ОПОЯЗ, не было точным, не было договорено.
Для меня искусство – это спор, спор сознания, осознания мира. Искусство диалогично, жизненно. Оно, если его остановить, завянет.
Человеческие сердца натянуты как тетива.
И тот, кто не хочет с этой тетивы спустить стрелу, когда он думает, что слово только слово и текст только текст, тот прежде всего не художник, не оруженосец.
Он собиратель бабочек.
Мой друг Роман в книге, посвященной его шестидесятилетию, напечатал статью о стихотворении Пушкина "Я вас любил, любовь еще, быть может...".
Стихотворение Пушкина кончается словами: "Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим".
Якобсон утверждает в анализе, что это сочетание слов, что там нет образов.
Он ссылается на статью Вересаева о том, что искусство может существовать без образов. Там приводится в пример "Граф Нулин".
Могу ответить только, есть такая фигура, старая, образная – литота. Литота – это фигура, которая, отрицая, подтверждает.
Это история о любви бескорыстной и огромной, в каждой строке она утверждает, что сегодняшняя любовь больше, чем вчерашняя любовь. Это и есть анализ стихотворения. И в "Графе Нулине", когда граф хочет овладеть женщиной, он сравнен с котом, который овладевает мышкой.
"И вдруг – бедняжку цап-царап".
Это ирония над верностью, и это и есть форма этого произведения. И, конечно, это самый настоящий образ.
Вот теперь, разъяснив вопрос хотя бы самому себе, приведу конспект записи, которую обнаружил утром на столике, где стоят лекарства на ночь.
Серая исписанная картонка, а ночь была сложной:
Описание непрошедшей, действенной любви к прошедшей, снятой, убранной.
Эта любовь рождает бинарность.
Утверждения – отрицания даются в смене.
Развязка: – другой тебя любит меньше.
Я люблю больше.
Я еще угрожаю.
Бинарность вторжения – это отрицание, равное утверждению.
Ревность любит быть нежной.
Но если? – вопрос равен угрозе. Угрозе нежностью.
Быть жестоким очень легко, надо только не любить.
Когда-то я писал об этом.
Толстой же писал, что самые жестокие люди те, которые самые убежденные.
В искусстве человечество, осматривая современность, сравнивает ее с прошлым.
Когда-то на Балканах возникла едва ли не величайшая ересь мира – богомильство. Веселовский написал толстый том под названием "Соломон и Китовраз". Веселовский говорит, что богомильская ересь была первым идеологическим вторжением славян в понимание мира.
Боснийская легенда рассказывает о том, как бог увидал Землю, созданную Сатаной. И он пожалел эту Землю. И отжалел кусок сердца. И бросил сердце на Землю. И сердце вошло в ухо Девы, и Дева родила Слово через ухо.
Это связано с Евангелием, потому что "в начале бе слово, и слово бе к Богу, и Бог бе слово".
У Рабле рассказывается, как Пантагрюэль родился из уха своей матери. Это была пародия на Евангелие.
И у Мольера в "Школе жен" Агнесса говорит: "Правда ли, что дети рождаются из уха?"
Вот эти богомильские легенды сами по себе проливали кровь целых стран. Бастовали альбигейцы, шли крестовые походы. И это дошло до Рабле.
Из-за этих легенд, из-за переосмысливания христианства создавалось новое искусство.
Искусство рождается при столкновении эпох и мировоззрений.
Искусство выправляет вывихнутые суставы.
Искусство говорит о человеке не на своем месте.
Орест должен убить свою мать потому, что она убила отца. Сталкиваются эпохи матриархата и патриархата.
Гамлет не должен убивать свою мать, отец сказал ему "нет". Но Гамлет человек новой науки, нового времени.
И сами великие романы – это пародия на романы. И Рабле и Сервантес почти современники. И до Рабле существовал рыцарский роман, уже пародийный, о великане, но Рабле вдохнул в этот старый роман новый дух.
Проверил все цитаты, которые дает Рабле на Священное писание, на "Деяния апостолов", и утверждаю, что все они пародийные.
Если в Библии сказано о том, что изобрели сыновья, потомки Каина, что они делали шатры, медные инструменты, как они создали культуру, то тут предки Пантагрюэля изобрели ботинки с загнутыми носами наверх, догадались, что, играя в кости, надо надевать очки.
Это пародия на Сорбонну и на Евангелие.
И это ваганты, странствующие ученики, не верящие в старую науку.
И как бы мы ни подсчитывали слова и буквы, если мы не видны в этом споре мысли, борьбу, которая подходит к краю ковра, то мы не поймем искусства.
Надо считать. Это делают структуралисты. Перед этим надо читать.
Нельзя понять Достоевского, не зная эпохи, не зная беременность России великой революцией, и читать Толстого; не зная, что он говорит: социальная революция не то, "что может произойти", а то, что "не может не произойти".
Не зная этого, нельзя анализировать ни Достоевского, ни Толстого. Для чего Раскольников убил старуху такого роста и веса, что горло ее, старухи, было похоже на петушиное. Почему он ее убил топором? Ведь топор неудобно нести по улице, и у него не было топора. Раскольников должен был взять его у дворника. А старуху можно было убить камнем, гирей.
Что за этим стоит? Что стоит за необходимостью преступления? Почему Достоевский не использовал детективный роман, не спрашивал, кто убил, кто совершил преступление, а спрашивал, что такое преступление?
Когда Раскольников пришел на каторгу, то ему каторжники сказали: "Не барское это дело – ходить с топором".
Топор был единственным оружием крестьян.
Чернышевский звал к топору, топоры упоминаются и "Бесах".
Черт приходит к Ивану и говорит, что ему холодно. Он летел через воздушное пространство в костюме с бантиком, а хвостик у него был как у большой собаки. И он рассказывает, что там так же холодно, как в Сибири, где девки дают парню поцеловать топор, а губы примерзают.
Иван Карамазов в таком безумии, что он сам с собой разговаривает, спрашивает: какой топор?
И черт ему отвечает: топор, если имеет достаточную начальную скорость, будет спутником земли, и будут печатать в календарях: восхождение топора в таком-то часу, захождение топора – в таком-то часу.
Вокруг мира Достоевского и вокруг мира Толстого летает топор.
Повторю: у Достоевского был друг и недруг – Победоносцев.
Победоносцев похож на Великого инквизитора, на человека, который отнимает у людей сердце и свободу.
Но мы должны понимать, что никогда никто не стоит на месте.
Человек двигается толчками.
Секретарь Каткова Любимов говорил, что Победоносцев не сразу стал таким.
Не будем обвинять великого писателя за то, что его привлекают противоречия.
Противоречия – насущный хлеб великого искусства.
И его форма, и его содержание.
Эйнштейн как бы уже стал великим человеком тогда, когда ему было десять или двенадцать лет. Он получил компас, помните это место из "Автобиографии". И он удивился, как же без видимого приложения сил стоит стрелка в определенном положении.
Законы динамики – великие законы.
Когда Пушкин говорил, что он над вымыслом слезами обольется, когда Достоевский читал Толстого и спорил с ним, я не думаю, что они что-то исследовали. Ведь искусство само по себе рождается не для того, чтобы фотографировать людей и при этом закреплять их голову в ошейник на штативе, чтобы она была неподвижной.
Было такое приспособление в старых фотоателье.
Достоевский и Толстой никогда не разговаривали друг с другом, и ведь не случайно.
Достоевский писал о Толстом, и очень хорошо. Толстой никогда не писал о Достоевском, а говорил о нем правильно. Он говорил, что у Достоевского люди поступают всегда вдруг.
Это слово "вдруг" действительно присутствует у Достоевского постоянно. Толстой говорил, что человек должен сделать один поступок, а "вдруг" у Достоевского делает другой.
Но слово "вдруг" обозначает не только неожиданность. Оно обозначает совместное действие, неожиданное совместное действие.
Во флоте говорят "поворот всем вдруг!", и "вдруг" значит "вместе".
Мир Толстого и Достоевского был двойной.
Толстой знал, что социальная революция не наверное произойдет, а наверняка произойдет.
Но он существовал в старом мире и одновременно хотел в нем существовать и опять же одновременно спорил с ним, спорил с законами старого мира, отстаивая его законы.
Но существовал другой мир – мир Достоевского.
Вторая вселенная своего времени. И "вдруг" Достоевского – это вторжение того мира в этот мир.
Не надо думать, что искусство одноэтажно.
Противоречие появляется для того, чтобы выявить "вдругую" действительность.
Достоевский писал не только для своего времени, а для потрясенной земли, и его "вдруг" стало реальным.
Поэтому Достоевский стал писателем великого искусства. Меня интересует мир скрываемый, предсказываемый, предвиденный, анализированный, уже существующий в прошлом, но еще не выявленный.
Меня интересует мир и создание модели мира.
Эйнштейн говорил, что самое сильное впечатление его жизни был Раскольников, а второе – открытие закона относительности.
Литература изменяется, причем писатели знают своих предшественников.
У искусства есть два закона. Два явления.