На углах черными кучками, как тараканы на хлеб, прилипли к расклеенным газетам прохожие.
Да, враг близко. Враг у ворот.
Разбросав брызги луж, машина остановилась возле широкого крыльца Исполкома, огромного желтого дома с колоннами. Зудин спокойно подымается вверх по высокой крутящейся каменной лестнице с полинялыми флагами и портретами вождей по стенам. Мимо часовых, коридором через приемную и секретариат проходит он к дверям кабинета Игнатьева.
- Минуточку, я сейчас доложу! - срывается секретарь и шмыгает в дверь, затворяя ее перед самым носом Зудина. Необычайный прием неприятно кольнул его снова и качнул утихшую было злость и против Фомина, и против Игнатьева, и вообще против всех, кто теперь вдруг перестал относиться к нему, к Зудину, доверчиво и просто, как раньше.
- Пройдите! - выбегает секретарь.
Игнатьев, как всегда, раскинулся в кресле у стола, а поодаль, на кожаном черном диване, сидит и пристально щупает его исподлобья, в защитной тужурочке, низенький товарищ Шустрый.
- Давно из Москвы?
- Третьего дня.
- Ну, как там?
- Ничего.
Разговор не клеится. Да Зудину, впрочем, не до разговора. Он пришел ведь сюда совсем не для того. И если Игнатьев чересчур благодушно подпер подбородок костлявой рукою и не делает попыток выпроводить Шустрого, пусть это будет новый прием, чтоб отделаться от объяснений насчет поступков Фомина, - Зудина это уже не остановит, нет, не остановит. Хватит церемоний! Он сердито и твердо опускается в кресло перед столом.
- Я приехал к вам, товарищ Игнатьев, - говорит он сухо и намеренно громко, чтоб слушал и Шустрый, - я приехал поставить вас в известность, что я покидаю свой пост! - и он уже лезет в карман за телеграммой.
- Мы это знаем, - говорит спокойно Игнатьев.
"Знаем? Мы?" - недоумевающе взвешивает в уме Зудин, обводя глазами обоих.
- Тем лучше! Если ваши товарищи настолько искусны и планомерны в своей милой травле, что заранее предугадывают ее результаты, - это делает кой-кому своеобразную честь! - он язвительно усмехается. - Я телеграфирую сейчас об уходе моем в Вечека и апеллирую в Оргбюро: пускай разберет.
- Оргбюро это дело тоже уже знакомо, товарищ Зудин, - сухим голоском сверлит Игнатьев, - а вот как раз и посланный оттуда для разбора, - товарищ Шустрый.
Шустрый, наслаждаясь впечатлением, протягивает ему свой мандат. Да, за подписями, - чего уж там! - важных лиц, он, Шустрый, командируется сюда с чрезвычайными полномочиями для разбора дела его, Зудина. И Зудин нервно подергивается. Им овладевает жуткая оторопь. Значит, враги его не дремали и не шутили, - успели даже сочинить за спиной какое-то "дело". Поделом наивным простофилям, верящим в братскую честность старых товарищей по партии. Оказывается, и тут надо: на войне, как на войне!
Что-то привычно прочное, стародавне построенное в мировосприятии Зудина неожиданно стремительно рушится, рассыпаясь с грохотом и треском, точно падает старая большущая башня лесов, давно заготовленная для еще не начатого здания. И после обвала остается лишь груда серых обломков и облако пыли - тень сухой гордости.
- Я готов! - говорит он Шустрому высокомерно. - Но предварительно я должен поставить вас в известность, что сейчас без моего ведома происходит разгром чека. Сегодня ночью арестовали двух моих сотрудников. Фомин даже не потрудился…
- Фомин здесь ни при чем. Сотрудники арестованы мною! - бойко отбивает Шустрый. - Где б нам, товарищ Игнатьев, найти уединенную комнату, чтобы потолковать по душам, как говорится?! - Шустрый фальшиво хихикает.
- Комнаты здесь есть, - Игнатьев нажимает кнопку, - сейчас секретарь вам укажет.
- Вот что, - обращается Шустрый к Зудину, а сам глядит на Игнатьева, - дайте-ка мне взглянуть на ваш револьвер. - И, получая от Зудина протянутый браунинг, он прячет его к себе в карман брюк.
- Другого нет?
- Нет.
Провожая Зудина к двери, он подбегает обратно к Игнатьеву и что-то шепчет ему торопливо на ухо. Тот кивает.
"Как все это гнусно! - морщится Зудин, - какая трогательная конспирация от меня, и как хитро все успели подготовить и в Цека и в Вечека. Ай, да Игнатьев. Но, погодите друзья, ставьте-ка ставки на кон сполна: будем играть начистую!"
Они проходят на третий этаж в пустую комнату, где стоит только стол и три стула, а через окна, выходящие на реку, видны обмазанные солнцем дома заречной слободки с каланчой.
Шустрый сам отпирает и тотчас же предусмотрительно запирает дверь комнаты даденным ему ключом, садится к столу и достает из портфеля ворох бумаг. Делает при этом вид, что сосредоточенно роется в них, для чего супит ярко-черные запятые бровей, которые вместе с черными быстрыми точками глаз резко подчеркивают желтизну лица и серебристую округлость коротко стриженной головы и подстриженных седых усиков.
- В Цека поступило дело… - вкрадчиво, как блудливая кошка, начинает Шустрый, мышеня глазами по столу, по бумагам и даже по рукаву Зудина, только труся забраться повыше, к зрачкам его взлохмаченных глаз. - В Цека поступило дело о вас, о сущности которого вы, наверное, догадываетесь.
- Я не отгадчик грязных сплетен.
- А вот мы сейчас и выясним, сплетня это или что-нибудь другое. Вот мы сейчас и выясним, - как бы посмеиваясь над Зудиным, благодушно щебечет Шустрый. - Вот скажите мне, пожалуйста, товарищ Зудин, - и это слово "товарищ" звучит здесь так фальшиво и обидно-ненужно, как холодная жаба, сунутая для озорства в раскрытую ладонь встречи, Зудин остро чувствует все это, и внутри его бьет, как дробь барабана, дрожь возмущенья.
- Вот вы и скажите мне, пожалуйста, товарищ Зудин, сколько, когда и с кого именно удалось вам получить взяток?
Если бы в лицо Зудина выстрелили в упор, то дикий вывих неожиданного удара оказался б тусклее, чем этот вопрос. Все жилки лица подпрыгнули, ноздри раздулись, глаза закруглились винтами ненависти и презренья, но зубы поспешно прокусили упругие стеночки губ и зажали спирали движений в окаменелую стойку.
- Ну-с, так как же, товарищ Зудин, - благодушно трунит Шустрый, - угодно вам будет дать прямо ответ или хотите сначала подумать?
- Ваш вопрос я считаю позорной попыткой незаслуженно меня оскорбить, - цедит Зудин упрямо сквозь зубы чьим-то чужим провалившимся голосом.
- Ага, так, так, - ласково посмеивается Шустрый. - Я ведь совсем позабыл, что вы делец опытный. Ну, какой же дурак будет теперь брать взятки сам непосредственно, когда на этот предмет теперь существует институт секретарей, а главное - секретарш? Удобный такой институт: прекрасная дева, так сказать, и дела подшивает и бумаги подкладывает, - все честь честью, - она же и постельной принадлежностью может служить при случае. А самое главное, через нее так удобно хапать себе в карман. Не так ли, товарищ Зудин?!
Смеется, танцует копотью глазок по оледенелым мыслям застывшего Зудина.
- У меня нет секретарш, и вообще я не понимаю, на что вы намекаете. Если у вас имеются конкретные факты моих поступков, благоволите их мне предъявить. Это будет лучше, чем забавляться загадками, - спокойно возражает Зудин, а сам думает: да уж не снится ль ему весь этот дурацкий, ералашливый сон?
- Ах, так? Не пойман - не вор? Ну, что ж, пойдем другим путем, - все так же спокойно, как будто сам себе под нос, размышляет вслух Шустрый, смакуя допрос. - Но вы не маленький и в партии не новичок и поэтому сами, конечно, понимаете, что отсутствие чистосердечного раскаяния и признания несколько иначе квалифицирует ваше преступление и совершенно иначе характеризует вас в глазах Цека. Значит я не ошибся.
- При чем тут Цека?! - злобно рвет Зудин, подмываемый новой волной бешенства и диким желаньем проломить этому стриженному идиоту его круглый, как бильярдный шар, череп.
- Так ведь я разбираю это дело по поручению Цека! - самодовольно вскидывает Шустрый.
И в жуткой оторопи опять колют Зудина обломки разрушенной башни лесов. Шустрый выуживает из портфеля лист бумаги и любовно-спокойно, как гробовщик, снимающий мерку с покойника, задает Зудину ряд обычных следственных вопросов: сколько лет, социальное положение и так далее и тому подобное, тут же записывая его ответы, монотонные, как жужжанье мухи в паутине.
- Не помните ль вы случаев, когда вам приходилось принимать от кого-либо из ваших служащих какие-либо даяния, подарки, вещи?
- Не помню.
- Восхитительно. Так и запишем: не помню. Ну, а, например, от Вальц?
Густая краска заливает лицо Зудину. "Как это я об этом не вспомнил?! Черт знает, что получается", - думает он.
- Конечно, получение взяток вовсе не обязательно проделывать лично; удобнее это делать через кого-либо из домашних, - трунит Шустрый.
- Мне известно, что жена позволила себе раз без моего ведома принять от Вальц кое-какую мелочь, - робко заикается Зудин, глотая слова.
- "Без моего ведома!" - это великолепно! Что ж вы не потрудились вернуть ей эту "мелочь" обратно?! Впрочем, это так, между прочим. Ну, а скажите, товарищ Зудин, что вы называете мелочью?! - двадцать фунтов золота, например, вы тоже считаете мелочью?! - и глазенки Шустрого опять закопались в бумаге.
Руки Зудина нервно трясутся, как на телеге. Мысли путаются. Отчетливо чувствует он приближенье какой-то змеиной опасности и силится встать со стула, а ноги подкашиваются. Вот последним усилием он сбрасывает с себя на стул пальто. Немного как будто бы легче.
- Только теперь я начинаю понимать, что здесь какое-то кошмарное недоразумение на основе пустяковых фактов, - с трудом выцеживает Зудин. - Кем оно состряпано и зачем, надо разобраться. Я не был бы старым с 903 года неизменным членом партии, прошедшим тюрьму и ссылку, если б не верил в силу партии, в ее справедливость, в ее разум.