2
Владислав пришел в себя на заставе. Тусклое утро просачивалось сквозь оконные стекла лениво и скупо. В комнате еще горел свет.
- Ну, вот! Давно бы так! - сказал знакомый голос.
Владислав оглянулся и узнал командира. Владислав сделал попытку встать.
- Лежите, лежите! Куда вы? - остановил его командир.
- Задержали? - неуверенно спросил Владислав.
- Разумеется, - улыбнулся командир. - Вы его не выпускали, пока не подоспела помощь.
Владислав удовлетворенно вздохнул.
- Рана у вас не опасная, - продолжал командир. - Но придется полежать спокойненько недельку-другую. И надо слушаться товарища доктора...
Но через день Владислав не утерпел и встал с постели. Ему показалось, что забинтованное плечо нисколько не мешает ему ходить, и он, никого не спросясь, пошел бродить. И тут ему захотелось посмотреть на того, кого он задержал. Ему захотелось взглянуть в лицо врагу, увидеть его глаза, почувствовать его смятение и злобу. Одним словом, его потянуло увидеть живого врага.
Он пошел в корпус, где помещалась канцелярия. По дороге он встретил пограничников, которые радостно окружили его и которые сказали ему, что задержанного только-что провели зачем-то в канцелярию. Владислав вырвался от обступивших его товарищей и быстро направился туда.
В коридоре он на мгновенье нерешительно остановился, но поправил на себе одетую на один рукав шинель и смело раскрыл дверь в кабинет начальника.
В кабинете были четверо. Начальник сидел за столом. Возле него стоял кто-то из младших командиров. Перед столом, вытянувшись по-военному, застыл человек в штатском. Немного сбоку его находился часовой.
Владислав понял, что человек в штатском - это тот, кого он два дня тому назад задержал, и рванулся к нему. Начальник изумленно взглянул на Владислава, нахмурился и недовольно сказал:
- Синельников! Вы зачем сюда?
Человек в штатском быстро оглянулся и дико посмотрел на Владислава. Потом повернулся к начальнику. Затем опять впился странным взглядом во Владислава.
- Виноват, товарищ командир! - вытянулся Владислав и густо покраснел.
- Во-первых, - продолжал строго начальник, - вам приказано было лежать и не тревожить свою рану. Во-вторых, с каких это пор вы стали нарушать дисциплину? Кто вам разрешил сюда зайти?!
- Виноват! - повторил Владислав и румянец его сменился бледностью.
Человек в штатском поднес руку к шее и расстегнул воротник рубашки. Казалось, ему внезапно стало трудно дышать. Он открыто разглядывал Владислава и губы его вздрагивали. И когда он увидел, что Владислав собирается повернуться, чтобы выйти из кабинета, он вдруг протянул обе руки и коротко сказал:
- Постой!
Конвоир шагнул к нему и насторожился. Начальник приподнялся из-за стола.
- В чем дело? - спросил он.
Владислав налился непонятной тревогой. Человек в штатском, тот, которого он задержал и который его ранил, враг, этот человек чем-то тревожил юношу. И Владислав угрюмо и тоскливо вгляделся в его лицо. В этом лице ему показались какие-то знакомые черты.
- Что вам нужно? - вторично спросил начальник. Тогда человек в штатском нервно застегнул воротник рубашки. Застегнул и снова расстегнул.
- Этого красноармейца зовут Владислав? Это, действительно, его фамилия - Синельников? Да? Его вы так назвали?
- Вас это не касается! - сухо отрезал начальник.
- Нет, касается! - крикнул задержанный. - Очень даже касается!..
И он резко повернулся к Владиславу и злобно процедил сквозь зубы:
- Значит, отца родного, Славка, поймал? Да?
У Владислава зазвенело в ушах. Раненое плечо налилось внезапной мучительной болью. Губы пересохли. Облизнув пересохшие губы, Владислав повернулся к начальнику и твердо, только на мгновенье голос его дрогнул, сказал:
- Товарищ командир! Этого человека я не знаю... и знать не хочу!..
Человек в штатском, Синельников Александр Викторович, деланно расхохотался.
- Змееныш! - процедил он сквозь зубы.
- Увести! - кинул начальник конвоиру.
3
Владиславу не прошло безнаказанно то, что он встал с постели раньше показанного времени. У него жестоко разболелось плечо, рана загноилась, поднялась температура. Его уложили в постель. Через день у него открылась горячка.
И как когда-то давно, в те давние и забытые годы, когда его подобрали на улице грязного и оборванного, он, сжигаемый болезнью, стал громко и дико бредить.
Бред его был необычен для окружающих.
Он поминал в бреду Воробья и других товарищей давних лет. Он звал порою мать. Иногда он нежно шептал: "Таня! Танечка!" Порою он начинал петь, и хриплый, слабый голос его звучал неуверенно и вызывал жалость. Один раз он сбросил с себя одеяло и порывался куда-то бежать. При этом он злобно и тоскливо кричал:
- Сам ты змея!.. Гад!..
Он много и жадно пил и когда его охватывал озноб, он, стуча зубами, кого-то молил:
- Пустите поближе к огоньку!.. к огоньку, ребята, поближе!
Однажды он окрепшим голосом запел песню беспризорников.
В палате было тихо. Шелестели по углам какие-то мягкие невнятные звуки. От хорошо протопленной печки шло нежное и приятное тепло. Пахло лекарствами. И вот тихо и жалостливо раздалось:
Позабыт, позаброшен,
С молодых юных лет
Я остался сиротиночка,
Счастья-доли мне нет...
Песня прозвучала здесь неожиданно и дико. На звуки ее потихоньку, на цыпочках подошли и столпились у дверей палаты больные, которым можно было ходить, сиделки, врач. Люди остановились и замерли. Люди почувствовали, что вот к изголовью больного Владислава прильнуло и остановилось на мгновенье его тяжелое прошлое. Люди боялись перевести дыхание.
Владислав присел на кровати. Глаза его были куда-то устремлены. Глаза его видели что-то за белыми стенами палаты. По бледным щекам ползли слезинки. Они ползли одна за другой и стекали на напряженную от пения шею.
Позабыт, позаброшен,
С молодых юных лет...
Врач тихо прошел через палату, остановился возле Владислава и положил ему руку на лоб. Владислав вздрогнул и затих.
После этого дня Владислав стал медленно поправляться. Он начал реже впадать в забытье. И бред его стал менее тягостным и мучительным. И если он пел в бреду песни, то это были уже иные песни, веселые и задорные.
Но однажды он снова слегка напугал окружающих. Неожиданно для них он ясно и размеренно стал декламировать:
Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит и машет;
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ!
Из присутствующих только врач узнал Пушкина. Узнал и удовлетворенно усмехнулся:
- "Евгений Онегин". Классика... Это лучше разных там бредовых явлений... "Мечтам и годам нет возврата"... Побольше льду на голову. Спокойствие. Никаких волнений... Ах! "Я вас люблю любовью брата"... И бром. По чайной ложке...
Алый огонь разгорался на щеках Владислава. Ледяные компрессы на лоб и бром помогали медленно. Владислав бредил и горел. Таню он в бреду поминал все чаще. Догадливый врач, услыхав это имя, сообразил: "Как, однако, запечатлелся в памяти этого красноармейца "Евгений Онегин"!
В конце концов, Владислав справился с болезнью. И когда он стал выздоравливать и начал наливаться силою, к нему пустили товарищей, которые очень беспокоились о его здоровье. Посетил его и командир. Владислав смущенно поблагодарил за участие и внимание и к концу посещения, когда командир собрался уходить, тихо спросил:
- А как тот?
Командир просто и коротко ответил:
- Увезли в край...
Из больницы Владислав вышел в морозный день. Снег похрустывал под ногами Владислава и бодрящий холод ласкал его лицо. Владислав шел медленно и радостно впитывал в себя этот морозный день, и ощущение здоровья, и предстоящие встречи с товарищами. Он шел и взволнованно думал о том, как поедет в колхоз, увидит Таню и скажет ей много-много хороших слов.