ТРОИЦЫН ДЕНЬ
Ребята вошли в сени и остановились у распахнутой настежь двери.
В доме Ковшовых было полно гостей. Многочисленные родственники дяди Ильи и его жены сидели вокруг сдвинутых впритык столов, густо заставленных закусками и вином.
Все усердно ели, пили, чокались, стучали ножами и вилками. В доме стоял нестройный, разноголосый гул.
- Ого! Уже молотят, - фыркнул Филька. - Так и опоздать можно! - И, дернув Степу за рукав, он втиснулся между гостями и сел на лавку, поближе к огромному блюду со студнем.
Степа и Таня задержались у двери.
- Я, пожалуй, не пойду, - растерянно сказал Степа, вспомнив, что он комсомолец и что в колонии и в детдоме у них резко осуждали религиозные праздники.
- Я тоже... Уж очень гостей много, - согласилась Таня. - Пойдем в другую половину избы...
Но уйти им не удалось.
Из переднего угла поднялся Илья Ефимович и, улыбаясь, нетвердой походкой шагнул к порогу. Был он аккуратно подстрижен, чисто выбрит, лоснящиеся волосы зачесаны на косой пробор, новая ластиковая рубаха коробом стояла на его груди. За утро дядя, казалось, помолодел.
- Ты где ж, племяш, пропадаешь? - радушно заговорил он. - Садись, садись, у нас тут самый разгар... - Дядя потянул Степу к столу и представил гостям: - Прошу любить и жаловать! Григорьев сынок... Из колонии вернулся.
Гости - кто с недопитой рюмкой, кто с насаженным ка вилку кружком колбасы - обернулись к Степе. Послышались восклицания:
- А ведь верно, Григорьев... как списанный.
- Вытянулся-то как! И худущий!
- Не с мамкиных разносолов - из колонии все-таки... А там не зажируешь.
Степа осторожно отвел дядину руку:
- Не положено мне...
- Чего такое? - удивился Илья Ефимович.
- Он же, поди, в батьку пошел... Безбожник... ате-и-ист... - подал голос лысый рыжеватый мужчина с колючими, мохнатыми бровями, особенно старательно выговаривая последнее слово. - У него, верно, всё дурман да опиум, а ты его троицын день неволишь справлять.
- Вот еще что! - рассмеялся Илья Ефимович и кивнул на передний угол, где на резном киоте вместо икон лежали книги и журналы, а над киотом висел красочный плакат: "Если вы не дураки, разводите бураки". - Все мы безбожники, все богохулы. Что ж теперь, ради троицына дня и пить-есть не надо? Садись, племяш, угощайся. Не то достанутся тебе рожки да ножки...
Дядя бросил беглый взгляд на Таню, которая в коротеньком будничном платье стояла в дверях.
- А ты чего замарашкой ходишь? Живо переодевайся!
И тут еще Степа заметил бабушку. В темном платке, строгая, прямая, она сидела на дальнем конце стола, поближе к двери, и кивала ему головой: мол, садись, не упрямься!
Филька потеснил сидевшего с ним рядом подростка и, схватив Степу за руку, потянул к себе.
И Степа сел. Честно говоря, ему уже давно хотелось есть, а на столе стояло столько вкусных вещей: студень, заливная рыба, селедка в колечках лука, жареное мясо, подрумяненные пироги, ватрушки с творогом...
Казалось, что стол вот-вот прогнется и рухнет от тяжести, но распаренная тетя Пелагея то и дело подносила всё новые тарелки и блюда с закусками, чудом умещая их на переполненном столе.
- Кушайте, гостечки дорогие, закусывайте! - угощала она, кланяясь гостям. - Уж не обессудьте, что бог послал...
- Бог-то бог, да и сам не будь плох! - довольно хохотнул Илья Ефимович и, наполнив багровой наливкой пузатенькие, на коротких ножках рюмки, размашистым жестом пригласил всех выпить. - Первая - колом, вторая - соколом, третья - мелкой птахою... А ну, гости званые, еще по одной! С праздничком вас!
Гости выпили, крякнули и с деловитым видом потянулись к закускам.
- Давай работай! - подтолкнул Степу Филька, кивая на соседей. - Видал, как навертывают! Словно после молотьбы или пилки дров. Наверно, двое суток постились, чтобы в гостях пожрать как следует... Слушай, Фома-Ерема, - обратился он к мальчишке-соседу, который только что поддел вилкой солидный кусок жареной баранины, - вы с батькой сколько дней не обедали?
Подросток, которого звали Фомой-Еремой, одетый в теплую куртку, перешитую, как видно, с чужого плеча и наглухо застегнутую на все крючки, поперхнулся и сердито посмотрел на Фильку:
- У нас и своей баранины хватает! Завтра придете с отцом - можете хоть пуд съесть.
- Это нам известно, - хитровато блеснул своими разноцветными глазами Филька. - Живете - не бедствуете. Недаром дядя Никита в твердозаданцах ходит... Да, Степка! Хочешь, я тебя познакомлю? Это Фома-Ерема, по-другому Фомка Еремин. Тихий, тихий, а на кулак резкий.
- Это уж как есть, - польщенно согласился Фома-Ерема и посмотрел на свою тяжелую бугристую ладонь.
- А вон там под киотом его папаша сидит, Никита Еремин. Видишь, как колбасу уписывает! - шепнул Филька, кивая на лысого мужчину, который назвал Степу безбожником и атеистом. - Церковный староста. Так сказать, завхоз самого господа бога. На одних свечках сколько нагреб - третью корову купил! Жадные они, Еремины, страсть!
- А кто рядом с дядей? - вполголоса спросил Степа.
Филька охотно объяснил. Рядом с отцом сидит заведующий сельпо, первый отцов дружок, дальше какие-то дальние родственники, кумовья, сватья, еще дальше - материны сестры с мужьями.
- У нас родных да близких - на трех телегах не увезешь. В обиду не дадут! - похвалился Филька. - А слева от отца знаешь кто сидит? Митькин отец. Горелов-Погорелов, председатель сельского Совета. Ох и выпить он любит! Только помани - на рюмочку за десять верст прибежит.
Степа поглядел на захмелевшего Горелова. Бледный, одутловатый, с густыми картинными усами, он размахивал пустой рюмкой и толкал в плечо Никиту Еремина:
- На клиросе ты как соловей, а "Степь широкую" запеть гнушаешься. А ну, пророк Еремей, давай раздольную! - И Горелов хриплым голосом затянул: - "А-ах ты, сте-е-епь мо-оя..."
- Подожди, Кузьмич! - остановил Горелова Илья Ефимович, наполняя ему вином рюмку. - Песня не уйдет. Дай людям поговорить прежде...
А разговор давно уже идет, и в каждом углу о своем. Говорят о предстоящем сенокосе, о видах на урожай, о налогах, о давней тяжбе с соседней деревней из-за какого-то лужка, о грозах, что в этом году слишком уж часто проходят над Кольцовкой, - к чему бы это?
- Илья Ефимыч! - подал через стол голос женин брат, высокий, сутулый Игнат Хорьков. - Ты у нас книгоед, тебе газеты охапками носят. Растолкуй ты нам, как дальше жить-дышать будем? На юге-то, слышь, люди в колхозы пишутся...
- Что там на юге! - перебил его другой родственник. - Был я на днях в Пустоваловке. Там мужики в коммунию сходятся... Всех коров, лошадей на один двор свели. И даже курей не забыли, в общий сарай согнали. Препотешное, скажу вам, зрелище! Куры орут истошно, словно их режут, петухи дерутся, аж перья летят, бабы плачут, а мужики от сарая не отходят - где же еще такие петушиные бои увидишь! Я, грешный, и сам добрых два часа у сарая выстоял... Ярмарка, да и только!
- Вот-вот! - подхватил Хорьков. - До нас-то такое дойдет или стороной минет?
Степа, положив на стол вилку, с любопытством вскинул голову: что-то ответит дядя?
Илья Ефимович степенно вытер усы, оглядел родственников. Он, конечно, человек грамотный, газеты читает аккуратно и может всё объяснить.
- Нет, коммуна теперь не привьется, - сказал он, - мужику она не по душе.
- Выходит, братан твой ошибся? - допытывался Хорьков. - Зазря голову сложил?
- Да как вам сказать... - Илья Ефимович задумчиво чертил вилкой по мокрой клеенке. - Григорий человек был умственный, а жил, пожалуй, неправильно...
- Это почему же... неправильно? - негромко спросила с дальнего края стола бабушка Евдокия.
- А потому, мамаша, что надо бы Григорию за свое хозяйство держаться, а не коммуны строить. Пустая это затея. Теперь коммуны и сама Советская власть не одобряет.
- А ты, Илюша, по-правильному, значит, живешь?
- Живу по-законному, - не скрывая раздражения, ответил Илья Ефимович. - Культурное хозяйство веду - клевер сею, турнепс... Племенной скот имею, севооборот многопольный. К тому нас и Советская власть зовет. У меня с ней полное согласие. Вот и Тихон Кузьмич может подтвердить - представитель власти.
- Целиком и полностью, - икнув и качнувшись, сказал Горелов и предложил выпить за культурного крестьянина Илью Ефимовича Ковшова.
Степа опустил голову.
Отец, который хотел, чтобы все жили согласной, дружной семьей, и отдал за это свою жизнь, - он, оказывается, жил неправильно. Нет, Степа не мог этому поверить!
- Так-то, мамаша, - когда все выпили, наставительно продолжал Илья Ефимович, желая сохранить за собой последнее слово. - А коммуны что... На песке да на воде замешаны - поживут без году неделю и разваливаются.
Таких слов Степа перенести уже не мог.
- А вот и не на песке! - поднявшись, неожиданно сказал он. - Коммуна-то в Дубняках живет, не развалилась. Там теперь колхоз, и называется он по-старому "Заре навстречу". Про него даже в газете недавно писали... - Степа торопливо вытащил из нагрудного кармана гимнастерки пачечку бумаг, отыскал истертый листок с заметкой, вырезанной из газеты, и протянул дяде.
- Эге! - хмыкнул Илья Ефимович, не обращая внимания на листок. - Ты-то чего смыслишь в этом деле?
- Хватит о делах, хозяин! - Горелов потянул Ковшова за рукав. - Давай лучше раздольную...
Дядя махнул на Степу рукой и, набрав в грудь побольше воздуху, густым, с переливами голосом затянул "Степь широкую".
Степа встал из-за стола.
- Куда ты? - остановил его Филька. - Терпи, казак... Сейчас чай будет. С вареньем!