- А Курахтаныч?.. Чего не приехал?
Ответить на этот вопрос было сложнее: наш друг Курахтаныч уж никогда не приедет на Великое, не спросит своим протяжным, вежливым голосом: "Анатолий Иванович, дорогой, какой номер дроби мне брать?" Осколок, пролежавший у него под сердцем с финской войны, в единый миг оборвал его жизнь.
- Ну, он хоть живой?
- Скорей нет… - растерянно-глупо ответил я, желая смягчить удар.
Анатолий Иванович долго молчал, тихонько ворочая веслом. Под его руководством Курахтаныч сделал свой первый выстрел, сбил первую утку, из ленивого, скептического любителя превратился в страстного утиного охотника.
- Хороший был мужик Илья Иоганныч, уважительный, - донеслось будто издалека.
Анатолий Иванович впервые выговорил трудное отчество нашего друга.
Странно для меня выглядело озеро, оно было как бы голым, сквозным. Сита, в летнее время крывшая его зелеными островками, еще не отросла, лишь редкие сухие, белесые камыши покачивались над синей ветряной рябью. Кое-где желтели расцветшие кувшинки, но их листья, как и бурые поля ушков, были накрыты большой весенней водой. Озеро просматривалось во все концы, и я впервые воочию убедился, насколько справедливо названо оно Великим.
Необычно выглядел и шалаш, в который поместил меня егерь. Он был сложен в тростнике из еловых лап, короткий, узкий, с плотной крышей из того же ельника. Оказывается, крыша служит добрую службу: она препятствует стрельбе влет, когда легко спутать селезня с самкой. То ли из обычного словесного озорства, заставлявшего Анатолия Ивановича применять к утиным породам диковинные местные названия, то ли из желания подчеркнуть особость этого шалаша, егерь назвал его непривычным для меня словом: скрадень.
Изменились и чучела под стать окружающему. Вместо старых бурых знакомцев перед шалашом закачались ярко изукрашенные красавцы. Я узнал крякового селезня, чирка-трескунка, красноголового нырка, самый же яркоцветный оказался весенним подобием невзрачного чирка-свистунка. Лишь подсадная осталась прежней, хотя повадка ее, в чем я скоро убедился, тоже стала иной.
Я думал, что Анатолий Иванович, раскидав чучела, по обыкновению заведет челнок в шалаш. Но оказалось, что скрадень мал для челнока, а сухой камыш не служит маскировкой.
- Я позже наведаюсь! - крикнул Анатолий Иванович, отплывая от шалаша.
Честно говоря, я сразу потерял надежду на удачу. Мне был виден лишь малый пятачок воды перед шалашом, где покачивались чучела да прихорашивалась подсадная, а я привык к широкому обзору, когда можно оглянуть простор и небо. Я хотел встать, но плотная крыша сразу вернула меня в сидячее положение. Странен мне был и дневной зрелый час, я привык к охоте в таинстве вечерних сумерек или утренних зорь. Самые чучела не вызывали доверия, яркая, ярмарочная расцветка подчеркивала их невсамделишность. Я еще предавался этим пустым мыслям, когда подсадная, лишь изредка издававшая ленивое, ржавое "кря-кря", вдруг зашлась в безостановочном нутряном крике.
Рядом с чучелом красноголового нырка сидел другой обладатель ярко-алой головы и такой же шеи, черного зоба, серых, впроголубь, крыльев. Лишь на миг показались они мне схожими, затем меня прямо-таки ошеломило различие между одушевленной плотью, живым, изящным, с гордой повадкой существом, и неуклюжей подделкой. Как могут утки поддаваться на такой грубый обман! Красноголовый красавец медленно плыл в сторону подсадной. Я выстрелил, толком не прицелившись. Красная головка опустилась в воду, крылья забились, фонтаня брызгами. Еще выстрел. Нырок стих и закачался на волне. Не успел я перезарядить ружье, как нырок, завалив головку косо на спину, стал уплывать к тростниковой заросли. Неужто весенний экстаз наделяет их такой живучестью? Чепуха, весенняя дичь не крепка к ружью, просто мне изменили рука и глаз. Теперь я целился долго и старательно, однако мне удалось добить его лишь четвертым выстрелом. И тогда я дал себе зарок: если опять не убью селезня с первого выстрела, с охотой покончено. Нельзя мазать в пятнадцати-двадцати метрах по сидячей дичи, обращать охоту в мучительство. Одно дело разом порвать тончайшую нить, на которой держится жизнь, иное - скоблить ее тупым ножом…
Все же я сохранил для себя охоту. Вдали уже показался челнок Анатолия Ивановича, когда снова таинственно закрякала подсадная, приветствуя севшего в десятке метров от нее чирка-трескунка. Я взял его как надо, с одного выстрела. Он почти не отличался от своего летнего образа, лишь на головке белела полоска, окаймленная черным. Видно, трескунячьи дамы не любят франтовства.
- Я думал, вы вдвое больше набили, - холодно заметил Анатолий Иванович.
- Отыграюсь на вечерней зорьке, - самоуверенно сказал я.
Но с вечерней зорьки я вернулся пустым: не было ни одной подсадки. На базе царило легкое оживление: не зря вездеход прокатился в Тюревище. Мы уже не застали пирушки. Несколько служащих базы вместе с охотниками распивали в столовой чай из огромного голубого чайника, Анатолий Иванович подсел к ним.
Когда я, умывшись и переодевшись, вернулся в столовую, Анатолий Иванович спорил о чем-то с дородным, багроволицым, седовласым охотником в замшевой курточке на молниях.
- Как хотите, - говорил он сытым голосом, - а не верится мне, что ваша жена так мало заработала!
- Почему - мало? Она еще выговор заработала, чтоб не ленилась.
Я догадался, что речь шла о делах колхозных.
- Как же вы прожили зиму?
- Так вот и прожили! - отрезал Анатолий Иванович.
- Небось рыбкой пробавлялись? - высказал предположение Болотов.
- Не особо, - сказал Анатолий Иванович. - На Озерке вовсе ловля была запрещена.
- Наконец-то взялись за охрану рыбных богатств! - обрадовался седовласый.
- Взялись, да не с того конца, - спокойно сказал Анатолий Иванович. - Невозможно, сколько рыбы подо льдом задохлось.
- Это почему же?
- Мы, когда ловим, шурфы во льду пробиваем, ну, рыба и дышит. А еще: часть выловим, тогда остальной кислороду хватает.
- Точно! - подтвердил Болотов.
- Но надо же бороться с браконьерством!
- Обязательно, - наклонил голову Анатолий Иванович. - Того, который запретил рыбалить на Озерке, надо поймать и за решетку…
- Чего ловить-то! - вмешался старый егерь Беликов. - Небось в Москве в кожаном кресле сидит.
- Тогда его не поймаешь, - заключил Анатолий Иванович.
- Ну, знаете, вы слишком мрачно смотрите на вещи! - Охотник в замшевой куртке начинал злиться.
- А я не смотрю на вещи, - невозмутимо отозвался Анатолий Иванович. - Кой толк?
- Не робей, воробей! - засмеялся Егор Беликов и вдруг шикнул незаконченным средним образованием. - Мы еще увидим небо в алмазах!
- Небо что, - отозвался Анатолий Иванович. - Там полный порядок.
- Ничего, наладится ваша жизнь, - наставительно сказал дородный охотник. - Не все сразу…
- А я на свою жизнь не жалуюсь, - вызывающе перебил Анатолий Иванович. - И ни на какую другую не променяю. Я, может, лучше вашего жизнь прожил. Я всегда был с водой и деревьями, со всякой птицей, с рыбой, зверьем и со своей душой, коли она есть…
Понял ли охотник в замшевой куртке, что в этом споре ему не победить, но только он поднялся, наигранно сладко потянулся, до хруста позвонков.
- Хорошо с вами, да перед зорькой не мешает всхрапнуть, - и он вразвалку вышел из столовой.
- Подстрелил он чего? - спросил Анатолий Иванович Беликова.
- Вроде бы матерого, только не нашли его…
- И не ищите, он матерого в уме подстрелил.
- Чего ты с ним сцепился? - спросил Болотов.
- А что он из меня придурка делает? Я морс из соплей сроду не потреблял. Терпеть не люблю этих городских, что мужичку сочувствуют…
- Утешающий господин, в рот ему дышло! - в тон Анатолию Ивановичу сказал Егор Беликов, нахмурив толстые черные брови.
Я спросил Болотова, не видел ли он моего рыжебородого приятеля.
- Как же!.. - усмехнулся Болотов.
- Он что - охотился?
- Да, на кухне.
Ночью на базу прибыли два автобуса с охотниками, и на утренней зорьке мы с трудом отыскали свободный шалаш. Еще в темноте озеро озарилось вспышками выстрелов, но Анатолий Иванович скептически отнесся к этой жаркой пальбе.
- Балуются, порох тратят, не слыхать уток-то…
А он слышал даже пролет одиночного чирка в вышине.
Рассвет пришел навалом. Разом, без всякой постепенности, все вокруг загорелось, заблистало, вызолотилось, будто не с востока, а с четырех сторон света взошло по солнцу. Нестерпимо засверкала вода перед шалашом, и огнисто вспыхнула неподалеку от подсадной красно-коричневая голова селезня-белобрюшки. Похоже, что он прилетел еще затемно. Я долго целил в его жаркую, фазаньи цветастую красоту. Мушка ружья перебегала с белого надглазного пятнышка на кирпичную шейку, на серую, рябистую полоску, отделяющую шейку от зоба, на светло-багряный лоб. Дробь легла точно по цели.
Больше подсадок не было. Лишь крупный матерый селезень вмиг налетел на подсадную, уже наизготове, потоптал и ушел под ее прикрытием низким, косым полетом…
Оставалось еще две зари, вечерняя и утренняя, - и конец охотничьему сезону! Анатолий Иванович предложил перебраться к нему в Подсвятье, поохотиться на Озерке. Оно тоже принадлежало охотхозяйству, но туда никто не ездит, уж больно далеко от базы. Я с радостью согласился: не люблю, когда охота превращается в массовку, да и хотелось взглянуть на Подсвятье.
Нужно было договориться с рыжебородым. Теперь-то я знал, где его найти.