Анна глядела на растущую на полу груду вещей и наливалась той неудержимой злостью, которая порой заставляла ее забывать все. И вдруг эта злость прорвалась, и она стала топтать и разбрасывать ногами все эти ни в чем не повинные вещи, очевидно собранные в оставленных квартирах, бешено выкрикивая:
- Воры, проклятые воры, мешочники, крохоборы, дрянь!..
Потом вспомнила о гудке. Покинув квартиру, она торопливо сбежала с лестницы. По проспекту к фабрике тек негустой поток людей. И люди были не те, что вчера. Не заметно уже на лицах ошеломленного, подавленного выражения. И шли они не в одиночку, а группами, как привыкли ходить текстильщики. Снег весело хрустел под торопливой ногой. Звучали громкие голоса. Впереди Анны три девчонки, толкаясь, гнали перед собой льдинку, ударяя по ней ногами. Лица у них были бледные, глаза оттеняли круги, но жизнь брала свое. Почувствовав вдруг, что и ей беспричинно весело, Анна догнала девчонок и, изловчившись, поддала по льдинке так ловко, что та полетела далеко вперед и запуталась в ногах трех пожилых ткачих, что шли, взявшись под руки. Те, оглянувшись, только головами покачали: ну и ну!
Второй гудок застал Анну уже на месте. Послав одного из слесарей поискать на сохранившемся складе керосин, наждачную бумагу и кар-щетки, она, пожевывая бутерброд с окаменевшей колбасой, полученный по пути в буфете, стала организовывать разборку первых станков. Это была настоящая работа, и, вся уйдя в нее, Анна ни о чем уже постороннем не думала. И как это было хорошо - погрузиться в привычное дело и позабыть обо всем, будто и не было войны!
Но поработать вволю в этот день не удалось. В цехе ее отыскала секретарша директора Клавдия Федоровна и, отозвав в сторону, с многозначительным видом сообщила, что ее вызывает секретарь райкома Северьянов.
- И срочно, милая, срочно. Сейчас же.
- А что там стряслось? - грубовато спросила Анна, отводя рукавом со лба нависавшие пряди волос: руки у нее были в смазке.
- Не знаю, - раздумчиво произнесла Клавдия Федоровна. - Могу только сказать, что с утра хозяин наш заезжал в райком и они с Северьяновым вместе побывали в горкоме.
- Подождет. Вот смену сдам и приду. - И Анна вновь присела у станка, вал которого слесари старались повернуть вручную.
Характер Анны Калининой на фабрике был хорошо известен. Не настаивая, Клавдия Федоровна начала дипломатические переговоры.
- А вам не кажется, Аннушка, что все-таки неудобно. Руководящие товарищи ждут, время теряют… Слесари опытные, они и без вас поработают… У вас же очень толковые люди…
- Вот и все так. Все срочно, все вынь да положь, - ворчала Анна, вытирая концами руки. - Ладно, иду.
Раздав слесарям задания и передав руководство бригадиру, она, не переодеваясь, только набросив на голову платок, побежала в райком. Он помещался теперь совсем рядом, в здании чайной, каким-то чудом сохранившейся на первой, примыкавшей к комбинату улице сожженной слободы. Так, в телогрейке, в заскорузлых стеганых штанах, заправленных в валенки, она и появилась в райкоме. Чинно со всеми поздоровалась, спросила, можно ли к "первому", но, очутившись в кабинете, плотно закрыла за собой дверь и, сбив платок на затылок, воинственно подошла к столу секретаря.
- Это что ж за новая мода?.. Ты почему, Серега, людей от работы отрываешь?
Невысокий и начинающий уже полнеть секретарь райкома Северьянов даже как будто не очень и удивился такому "наступательному порыву" коммунистки с ткацкой. Он поднял на нее белесые близорукие глаза, хитровато щурившиеся под бесцветными ресницами, иронически осмотрел замасленную мужскую рабочую одежду, которая так не шла к красивой, пышноволосой Анне, и нижняя полная губа его еще больше оттопырилась. - Сильна, ничего не скажешь, - произнес он веселым, мальчишеским голосом. - Ты, может, подумала, что я тебя в райком отопление ремонтировать зову, - так вырядилась… Ни черта не выйдет, сам пробовал, не получается: все батареи полопались. А я ведь и слесарь не чета тебе… Садись, Анка, сейчас у нас с тобой серьезный разговор произойдет.
Секретарь райкома зябко потер ладони пухлых рук. В кабинете было холодно, как на улице.
- Это какой еще разговор? - настороженно спросила собеседница, присаживаясь на самый край кресла.
Но Северьянов принялся расспрашивать: как мать, что отец, где сестры, жив ли брат, пишет ли муж, здоровы ли дети? И только белесые прищуренные, насмешливые глаза его, словно что-то желая высмотреть, изучающе следили за ней.
Анна вскочила.
- Вот что, Сергей, когда я чайником обзаведусь, приходи ко мне в гости. Все семейные новости расскажу, а сейчас говори: зачем звал? Мне работать надо.
Рыжеватые брови Северьянова иронически нахмурились.
- Как была ты в девчонках бузотеркой, так и осталась. Ну, ладно… Что ты скажешь, если мы тебя коммунистам ткацкой в секретари парткома порекомендуем?
Теперь Анна медленно опустилась в кресло.
- Меня? Ты что?!
Секретарь райкома опять с удовольствием потер пухлые, веснушчатые, поросшие прозрачным волосом руки и, все так же хитро посматривая на Анну, весело заговорил:
- А почему тебя не рекомендовать? Чему ты так удивилась? Подожди, подожди! Что бузотерка ты первой статьи, - знаем. Что тебе больше по душе в старых станках копаться, - тоже знаем. Что начальство ты не уважаешь, - сейчас вот вижу. Что, став секретарем, ты мне плешь на голове выешь, - и это предчувствую. И, понимаешь, сознательно иду на жертву.
В голосе его было столько задора, что Анна с досадой ощущала, как помимо воли начинает улыбаться. Но полное лицо Северьянова могло меняться мгновенно. Оно вдруг сразу отвердело, из светлых глаз исчезла добродушная насмешливость.
- Вот что, Калинина, мы тут всех перебрали: более подходящей кандидатуры нет. Трудно тебе после такого секретаря, как Ветров, будет, очень трудно… Это мы тоже знаем. Комплиментов тебе, когда ты и девчонкой была, я не говорил, но могу сказать: крепкая, захочешь - выстоишь, а не захотеть ты не имеешь права.
- Нет, Сергей, нет! - почти выкрикнула Анна и даже руками замахала, как бы обороняясь.
- Да, Анна, да… Мы тут со Слесаревым прикинули: три года ты в членах бюро ходила. Ветров тебе серьезные дела поручал… Вертели и так и эдак… Да что там, я уж и с секретарем горкома о тебе толковал. Он спрашивает, хватит ли у тебя сил в такое время, и, мол, женщина все-таки. А я его заверил: Калинина - женщина особая, женщина в штанах… Нет, нет, ты на свои стеганцы не гляди, это я фигурально в смысле характера… Сам на партсобрание сватом приду… Поладили?
- Нет, - ответила Анна.
Однако хитрый Северьянов, должно быть, уже уловил какие-то новые нотки в этом отказе. Глаза его опять озорновато сощурились, вновь зажглись в них насмешливые огоньки, и даже на подбородке обозначилась продолговатая ямка.
- У тебя муж-то где?
- Ну, на фронте.
- Брат Колька где? Сестра Татьяна? - Ну… тоже.
- Племяш Марат, зять Филипп Иванович Шаповалов?
- Понимаю, к чему ты клонишь, но я ж тебе говорила…
- Ну так вот, Калинина, считай, что и ты от райкома боевое задание получила. Война! Все перестраиваем на военный лад, говори "слушаюсь!", давай налево кругом и крой на фабрику… Не дрейфь, поможем.
- Поможем! До чего ж я тебя, Серега, знаю… Помню, как ты в клубе девчат умасливал: и такая, и сякая, и немазаная, а потом, когда она к тебе потянется, ты от нее через дорогу бегал. Поможем… После такого человека, как Николай Иванович Ветров, и вдруг - баба… К нему ж ткачихи, как к отцу родному, шли.
- Вот, правильно, а к тебе должны идти, как к матери. Мать ведь даже ближе отца… - И, заговорщицки снизив голос, зашептал: - Когда меня в райком выдвигали, думаешь, я обрадовался? Аж до "первого" в обкоме достучался: ну как же, в кармане новенький инженерный диплом. С таким трудом удалось на свою фабрику назначение получить… К родному делу вернулся, кругом свои, а тут пожалуйте, в райком… - Озорноватый голос Северьянова зазвучал вдруг лирически: - И знаешь, Анка, что я теперь тебе скажу: нет на свете интересней партийной работы. Ей-богу! - Но, должно быть, поймав себя на этой непривычной для него интонации, Северьянов вновь заулыбался хитровато, насмешливо. - Вот хоть для того, чтоб такую, как ты, убедить, это ж сколько перед этим гороху съесть надо? А я убедил, и ты согласилась. Скажешь, нет? Молчи, знаю, что согласилась… А помнишь, Анка, наш клуб, помнишь лозунги: "Каждая затяжка папиросы - верный шаг к могиле", "Не чистя машину, тормозишь мировую революцию"? Иль, помнишь, на Восьмое марта Пашка Тараканов в докладе брякнул: "Женщины при капитализме составляют заднюю часть пролетариата"? А забыла, как я тебе за победу на конкурсе плясунов от имени правления фунт жареных семечек вручал?.. Видишь, и тогда еще тебя руководство ценило. Фунт семечек, шутка! Нет, серьезно, не дрейфь, ты и на партийной работе всех перепляшешь. Стоит тебе захотеть!
Он тиснул руку Анны своей короткой пухлой рукой и, подмигнув по-старому, по-комсомольски, сказал:
- Ну, пока!
Анна возвращалась на фабрику в таком смятении, что позабыла даже покрыть платком голову. Так и шла по улицам, простоволосая, в засаленной стеганке, в заскорузлых ватных штанах, заправленных в подшитые валенки. У нее был странный вид. Встречные, несомненно, дивились бы, если бы в те дни люди сохраняли умение хоть чему бы то ни было удивляться.