Алешка растерялся и несколько секунд так и простоял - с протянутой рукой. Он не сразу сообразил, что это значит. Можно было ожидать благодарности, вежливого отказа, даже нотации, вроде той, что не рано ли, мол, курить в таком возрасте. Но капитан просто взял и сунул папиросы в карман. Будто папиросы принадлежали ему. Будто и в мыслях нельзя предположить, что папиросы Алешкины. А голос капитана был задумчиво-ласков и оттого прозвучал с особенной ядовитостью:
- Помогает. Очень даже помогает от комаров.
- Ну, так… давайте!.. - запинаясь, пробормотал Алешка. - Чего же вы! Закурим!..
- Непременно. Как не покурить, - сказал капитан и впервые посмотрел на Алешку. Где-то под нависшими его бровями остро вспыхнули два огонька, скорей даже кристаллика, и царапнули по Алешкиному лицу. Взгляд был знакомым - вот так же капитан посмотрел, когда Алешка, входя по трапу на буксир, произнес небрежно: "Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…"
Алешка и тогда уже ощутил неловкость. Он вдруг подумал, что капитану, наверно, было неприятно., Пожалуй, это чересчур: не поздоровавшись, не спрося разрешения, пройти на судно, лишь обронив на ходу: "Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…" Алешка почувствовал неловкость и слегка покраснел, но вскоре забыл обо всем и перестал смущаться.
Игорь Андреевич Кузьмин, Алешкин отец, был начальником всего здешнего лесного хозяйства, ему подчинялись все тракторы и лесовозы, круглыми сутками ревущие на дорогах, все большие и малые пристани на речке Лузе, все катера, баржи и буксиры, плавающие по ней. И Алешка - хотя никто его не учил, а мать с отцом даже не подозревали об этом - исподволь начал пользоваться отцовской фамилией, как паролем. Он сообразил, что ему можно зайти в леспромхозовскую столовую, сказать: "Я от Кузьмина…" (не просто "Я сын товарища Кузьмина" или "Моя фамилия Кузьмин", а именно так, по-взрослому и делово: "Я от Кузьмина"), - и тебя досыта накормят в директорской комнатке; можно с этими словами остановить, на дороге машину - и тебя подбросят, куда требуется… Конечно, не так уж часто (а вернее, всего два или три раза) Алешка забегал в столовые и ездил на машинах, но все-таки к удобному паролю привык. И если случалось с кем-нибудь драться, лезть в чужой сад за яблоками, проходить без билета в клуб на кинокартину, везде Алешка мог действовать смело, отчаянней других, потому что другим-то, чего доброго, и нагореть может, а ему, Алешке, вряд ли от кого нагорит…
Разумеется, узнай об этом отец, Алешке, бы не поздоровилось. Но почему-то и ощущать эту опасность было приятно.
Сегодня отец привез Алешку со Степой на пристань, чтобы отправить на попутном катере в город. Ни начальника, ни кассира в тот час на пристани не было, а отец торопился и не мог ждать. Он дал деньги на билет, написал начальнику записку и, торопливо простившись, уехал обратно в поселок. И Алешка мог поступить, как поступили бы все обычные мальчишки: вручить записку начальнику пристани, купить два билета на катер и под надзором знакомых речников ехать до города. Но недаром же у Алешки был свой жизненный опыт, был тайный пароль… Вручать записку он не стал, деньги потратил совсем не на билеты: в ларьке на пристани купил две бутылки фруктовой воды, коробку пастилы и папиросы "Беломорканал". Не дождался он и катера. Когда с верховьев подошел буксир "Грозный", Алешка смекнул, что на нем ехать будет удобней, - и через пять минут они уже поднимались на борт. Степка таращил глаза, ничего не понимая, а он, Алешка, небрежно сказал капитану: "Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…"
Капитан тогда стоял у трапа, рядом с молоденьким матросом, закрепляющим конец, и Алешка, пройдя мимо них и уже радуясь, что все обошлось отлично, вдруг как будто споткнулся, - это капитан царапающим, откровенно презрительным взглядом скользнул по его лицу.
А Степа глядел на своего Капитана с таким восторгом, с таким нетерпеливым ожиданием, что, право же, надо было стать совсем бессердечным, чтобы делать дела простые, а не чудесные.
И Капитан делал дела чудесные.
Когда Капитан вышел на палубу, в рубке у штурвала остался молоденький Матрос. Он старательно крутил штурвал, но старый и умный Буксир подчинялся все-таки не молоденькому Матросу, а Капитану. "Лева… Еще лева!.." - говорил Капитан негромко, и Буксир начинал плавно катиться в левую сторону. "Прибавь ходу. Давай до полного!" - говорил Капитан, и Буксир, подчиняясь приказу, начинал идти быстрее и быстрее, раздувая белые свои усы и подталкивая носом замешкавшуюся волну.
За поворотом река была прямая, чистая; на левом берегу широко простерлись луга и поля, а правый берег вдруг поднялся и стал уходить к небу. Он забирался вверх так круто, что никто не сумел угнаться за ним. Веселый березовый лес устал быстрее всех и остановился невдалеке от подножия, лохматые неряхи кусты присели на половине склона, желтоглазые деревенские избы, помогая друг дружке, забрались еще выше, но все же не достигли Вершины, и была эта Вершина, темнеющая в поднебесье, пуста и величественна.
Капитан, стоявший у рубки, протянул руку в проем двери и дернул за какую-то веревку. Заклокотал, зафыркал на трубе у Буксира медный бочоночек, похожий на игрушечный самовар, - и вот необычайно густой, тяжелый и медлительный гудок поплыл над рекою. Казалось, вздрогнули от него и вода и берега; откликнулся ему молчавший лес, и пугливое эхо, будто по ступенькам, поскакало на гору. И позднее всех - уже после берегов, деревьев и горных склонов - отозвалась на гудок Вершина. Она ответила таким глухим, подземным и торжественным голосом, что разом утихли все другие голоса на реке…
- Что это?.. Это зачем?!. - восхищенным шепотом спросил Степа у Капитана.
- Это мы с тезкой поздоровались, - сказал Капитан, и погасли кристаллики под его бровями, и раздвинулись его усы в улыбке. - С настоящим Иваном Грозным.
- А кто это настоящий Иван Грозный?
- Царь такой был, - ответил Алешка, глядя поверх капитанской головы.
- Нет, не царь, - сказал Капитан. - Человек такой был… Иван Сергеевич Грозный. Вон из этой деревни.
- А-а… - протянул Алешка. - Я слышал. Он какой-то подвиг совершил, верно?
- Не знаю, - сказал Капитан. - Может быть.
- Ну как же. Вот вы его гудком приветствуете. Отдаете салют. Ведь не просто так, а за что-нибудь, правда?
- Он работал, - сказал Капитан. - Всю жизнь работал: плоты гонял, грузы сплавлял. Вот и все. И помер на своем судне. Вот на этом самом.
- Значит, до конца стоял на посту! - сказал Алешка. - Теперь все ясно.
- Да, - подтвердил Капитан, помолчав. - Конечно… До конца стоял на посту.
Поворачивалась гора на правом берегу, заходящее солнце освещало теперь одну ее Вершину, как будто показывая ее всем, и там, в поднебесной выси, вдруг показалась красная пирамидка бакена. Нет, это был не простой бакен. - Степа уже знал, что обыкновенные бакены расставлены по реке, - а это был особенный Бакен, вознесенный на макушку горы, стоящий выше самых высоких деревьев, выше тесовых деревенских крыш, выше даже самой пустынной и величественной Вершины. И человек, которому поставлен такой памятник, наверное, тоже был необыкновенным. Степа как будто увидел перед собой Человека, который своими руками таскал по реке плоты, носил грузы, водил тяжелые баржи; сейчас он стоял над рекою, сам, как гора, могучий и старый, здоровался с проходящим Буксиром, как с младшим своим братом.
- Да, - подтвердил Капитан, помолчав. - Конечно… До конца стоял на посту.
Капитан вытащил Алешкины папиросы, машинально распечатал пачку и закурил. Степа все еще смотрел на вершину горы, и капитан смотрел на вершину горы - на тот крохотный, еле заметный красный бакен, теплившийся живым угольком. И опять была странная перемена в выражении лица у капитана: заросшее волосами, сумрачное, оно стало теперь и гордым и торжественным, и неожиданно для себя Алешка вдруг понял, откуда это выражение… Капитан был из того большого, по-настоящему взрослого мира, где жили люди, подобные Ивану Сергеевичу Грозному, где шла трудная, взрослая работа и где все думали и тревожились совсем не о том, о чем думал и тревожился Алешка. И ему, помнившему презрительный капитанский взгляд, обидевшемуся за этот взгляд и за историю с папиросами, сейчас отчего-то захотелось, чтобы капитан снова посмотрел на него осуждающе - пусть с тем же презрением, со злостью, с отвращением даже… Но капитан просто не замечал его. Плыли над рекой хриплые, простуженные буксирные гудки, капитан стоял от Алешки в двух шагах, а на самом-то, деле был столь же далек, как и та вершина горы, окрашенная уходящим солнцем.
"Ну и пусть!.. - подумал Алешка, сердясь на себя и тотчас же по привычке перенося обиду на других. - Ну и пусть! Тоже мне выискался тип!.." И он представил себе капитана, чешущего спину о косяк, вспомнил его тогдашнее довольное и простоватое лицо, а затем стал думать про то, что впереди еще длинная дорога. Он, Алешка, все равно поедет по этой дороге так, как захочет, и на всех капитанов ему, в сущности, наплевать…
Из рубки вышел молоденький матрос, смененный у штурвала; он подмигнул Алешке, и тот подмигнул ему в ответ, и обоим стало весело. Молоденький матрос выглядел почти ровесником Алешки, но, конечно, он уже курил не папиросы, а сигареты "Лайка", и была у него видавшая виды черная фуражка с козырьком из патефонной пластинки и флотская суконная фланелевка. Он закурил сигарету, вынул из кармана круглое зеркальце и посмотрелся в него.
- Вот так, - сказал он. - На вахте порядок, команда спит… А вдали показалась земля.
- По расписанию идем? - спросил Алешка, спросил просто так, чтобы завязать разговор и чтобы матрос угостил его сигаретой.
- По расписанию, - сказал матрос. - Ночь стоим, день идем. Все по расписанию. Если в Бежицах не застрянем, прибудем в порт к двадцати трем ноль-ноль.