Кстати заявился к нему нежданный гость - торговец скобяным и посудным товаром: предложил заказ на отливку большой партии утюгов, печных вьюшек и сковородок. В отдельном кабинете ресторана "Мадрид" обмыли коньячком эту сделку, и Дятлов приободрился. На заводе скопилась целая гора бракованных ангелов и христов, - вот и пустить их в переплавку на утюги.
А на следующий день - еще один посетитель.
- Трактирщик Шибаков повидать вас желает, - вошел в кабинет Лисогонов.
- Шибаков? - удивился Дятлов. - Чего ему надо?
Оказалось, с заманчивым предложением явился трактирщик: договариваться о выкупе у него талонов по сходной цене. Разговор шел с глазу на глаз.
- А не сдается ли тебе, уважаемый, что ты нынче свою совесть в трактире оставил? - с прищуром глаз и с усмешкой спросил Дятлов. Мне, значит, гривенник, а себе?..
- И себе, Фома Кузьмич, гривенник.
- Ой ли?.. Похоже, в арихметике слабоват. Рабочим за рублевый талон семь гривен даешь. Отыми от рубля, сколь останется?
- По семь гривен?.. - сначала насупился, а потом осклабился Шибаков. - Шутить, Фома Кузьмич, изволите.
- Земля слухом полнится.
- Да ведь могут сказать, что по полтиннику даже. Языки без костей. Но, извиняюсь, просто обидно слышать такое. Восемь гривен чистоганом платил, как одну копеечку!
Дятлов долго не верил, а Шибаков долго его убеждал, клялся, божился, что это так. По восемьдесят копеек соглашался выплачивать Дятлов за рублевый талон, а Шибаков просил по девяносто. Опять долго ладились и сошлись на том, что поделили спорный гривенник пополам. Трактирщик на это как раз и рассчитывал: пятнадцать копеек от рубля будет у Дятлова, пятнадцать - у него. И ударили по рукам.
Сразу оба повеселели.
- Егор! - позвал Дятлов. - Чего у нас там в шкафчике есть?.. Мадера?.. Давай сюда. - Поднял стаканчик. - За обоюдность, Яков Карпыч!
Шибаков удовлетворенно кивнул.
Глава тринадцатая
ПЕРВЕЙШИЙ ЗАВОДЧИК
Сумерки. Вечер. Хотя и не сложное дело формовать сковородки да утюги, но и для этой работы нужны глаза. Не вслепую же! А окна загорожены тьмой, лампы почти не светят. Мастер приставил к формовщикам шишельников и обрубщиков, чтобы те светили лучинками. По цеху, то разгораясь, то пригасая, перемигивались дымные трепетные огни.
- Лампадки бы перед каждым навесил, - ворчали рабочие.
- Когда же домой-то, Егор Иваныч? - спрашивали приказчика.
- Дом - не работа, не опоздаешь. Баба дома штраф не запишет. Как за получкой - так вас и домой не тянет, а как работать - соскучились.
- Так что же это, без сна да без корма... Какая же работа пойдет?
- А вот я посмотрю, какая... Говорун отыскался! Еще только вякни мне что-нибудь...
- Рот зажмешь? - спросил работавший сбоку Копьев. - Видали таких...
- Плохо, значит, смотрел, ежели видел, - рассердился приказчик. - У нас можешь завтра увидеть... Только не ослепни, смотри. Хамлет!
- Ах, чистоплюй ты чертов! - взорвало Копьева. - Шкура продажная... Смазать, что ли? - подошел он в упор к приказчику и вздернул рукав. - С какой стороны окрестить, выбирай!
- Ты, господин приказчик, не задевай людей. Добром тебе говорят, - угрожающе сказал еще кто-то.
Лисогонов отступил к выходу, крикнул:
- Завтра совсем с завода не выпущу. Христарадники! Рвань!..
Едва успела захлопнуться за ним дверь, как чугунный осколок срезал край косяка и тупо ударился о рыхлую землю.
Красноватым ободком воспаленных век горели глаза. Не разогнуться от длительной работы на корточках, не поднять очугуневшей от усталости головы. А по цеху то и дело разносятся окрики мастера и десятников:
- Чего сидишь истуканом. Эй, долго куришь больно!.. Работай, работай, парень!..
И лишь поздней ночью, когда были залиты чугуном все ряды, Шестов разрешил расходиться по домам.
До утреннего гудка оставалось пять часов. Хочешь - ужинай, хочешь спи, только не промешкай назавтра явиться вовремя. Это завтра уже наступило.
Не до еды, не до дома, - спать, спать. И многие приваливались тут же, в цеху, на землю, прогретую горячими утюгами и сковородками. Только спать...
В эту ночь к заводу, к притихшему городу подошла зима. Чистой снежной пеленой прикрыла она нагрешившую землю, и в это первое утро зимы сторож не пропустил на работу Илью Копьева.
- Хозяин приедет, тогда придешь.
- Почему так?
- Это не наше дело. Мы приказ исполняем... Отходи, отходи, не мешайся.
Зря торопился Копьев, боясь опоздать на работу.
- Ты куда? - останавливали его подходившие к заводу рабочие.
- Каюк, братцы. Похоже, совсем на отдых отпустят.
- За вчерашнее?
- А черт их знает за что... Ну и поговорю же я с хозяином нынче, - скрипнул Копьев зубами. - Ух, и поговорю же!..
В полдень он снова пришел на завод. К тому времени Лисогонов уже доложил приехавшему Дятлову о своей стычке с рабочими, во всем обвинив Копьева.
- Придет - приведи его и сам будь, - распорядился Дятлов.
И вот Копьев стоит перед хозяином в его кабинете.
- Все тебе, Фома Кузьмич, дано, чтобы на всю Россию первейшим заводчиком стать. И почему ты не хочешь этого - удивленье берет.
- То есть, как?.. - опешил от неожиданности Дятлов. - Ты про что это?..
- Удивляюсь, говорю, почему не желаешь, - повторил Копьев. - А все только о Дятлове и говорили бы, как о самом лучшем хозяине. Другие в пример ставили бы - вот, мол, как надо дело вести!
- Ты погоди... ты... - не знал Дятлов, нахмуриться ли ему и оборвать такого непрошеного наставника или заинтересоваться его словами всерьез. А может, действительно путное скажет? Мужик он бывалый, по другим заводам работал и многого насмотрелся. А вдруг! - Ты присядь, - указал Копьеву на стул.
Черт его, этого Копьева, поймет, что у него в глазах: то ли усмешка, то ли, правда, желание подать толковый совет. Держит себя независимо, даже вольно. Ногу на ногу заложил и лаптем покачивает.
- Ну, послушаю... Говори.
- Если б послушал, на руках бы носили тебя, - подхватил Копьев. - Решись, Фома Кузьмич, не прогадаешь, ей-ей!.. Все твои барыши, какие мерещатся, по сравнению с этим - тьфу! - плюнул он себе под ноги.
- Да ты не тяни, - начинал уже раздражаться от нетерпения Дятлов.
Тогда Копьев подался к нему, облокотился рукой на стол и, выделяя каждое слово, будто диктуя, заговорил:
- Все долги и штрафы с рабочих счеркни, это - раз. Выплачивай только деньгами, а талоны похерь, это - два. Плату такую назначь, чтобы каждый мог безбедно прожить, это - три. Для начала хватит, а дальше - больше и сам ты во вкус войдешь, от себя еще много другого придумаешь.
Вспылить, нашуметь на дурака оборванца, взашей его вытолкать - свое достоинство уронить. К тому же, может, он и не такой уж дурак, а, продумав все, нарочно на издевку пустился. Терять ему нечего, когда все потеряно, - дай, мол, напоследок по-своему над хозяином покуражусь.
- Да-а... - протянул Дятлов. - Это, братец мой, мыслю ты подал. - И поднялся из-за стола. - Ну, а пока я обдумывать буду, ты мне должок принеси. Тогда и паспорт получишь. А теперь прощевай.
Не возмутился, не накричал, в свою очередь удивив Копьева, и тот почувствовал себя вдруг растерянным, словно опустошенным.
- А зря, Фома Кузьмич, не хочешь так. Помрешь на тыщах своих, и никто доброго слова не скажет.
- Ладно. Иди, милый, иди. Завещания жди от меня. Может, все тебе откажу.
И подумал: "Сумасшедший, должно. Лучше не связываться".
Нет, не пришлось Копьеву поиздеваться над заводчиком. Хотел огорошить его своими советами, а потом посмеяться, сказать, что если бы сам бог предложил бы ему такое, так и тогда он, заводчик, постарался бы увернуться, а может, и на бога бы накричал.
Неслышными шагами вышел Копьев из конторы и тихо побрел по заснеженной дороге.
Через три дня он получил повестку от мирового, а еще через день в артельную квартиру явился стражник с двумя понятыми.
Описывали имущество Копьева: сбитые на задниках сапоги и протертые - тоже на задниках - валенки, овчинный кожух с заплатами на локтях, сундучок. Надо было набрать на шесть рублей.
За эти четыре дня на заводе произошли свои события, и не раз упоминалось имя Копьева. В тот день, когда он, не убедив Дятлова стать "первейшим заводчиком", уходил из конторы, к заводу подъехала подвода с темно-бурыми, как поржавевшие чугунные чушки, ржаными хлебами. Дятлов еще утром приказал привезти хлеб на завод. Пусть кто-нибудь заикнется, что не ел с утра: получай свой пай, подкрепляйся; вода - целыми бочками заготовлена; ну а уж что касается приварка, то без хозяйского столования на завод нанимались.
Шишельника Самосеева поставили резчиком хлеба. Он старательно нарезал ломти и раздавал их рабочим. После гудка предстояло отрабатывать долг.
За целый месяц Воскобойников ни разу не пришел в контору с просьбой о выдаче под работу денег или талонов. Рабочие спрашивали:
- На что живешь? На какие шиши?
- Тяну помаленьку. Как с прежней работы уходил, чуток оставалось. Вот и держусь. А долги что петля. Накинуть просто, да и затянешься.
Рассчитываясь с рабочими в субботний день, Дятлов вместо денег сунул Воскобойникову талоны, но тот отказался от них. И тогда хозяину пришлось нехотя раскрыть кошелек. Ничего не поделаешь, золотые руки у мужика, один десятерых стоит. В случае если даже прибавку попросит, и то не сразу откажешь ему. Выговорил себе сдельную работу и выполняет ее лучше всех. За одну неделю четыре рубля в карман положил.