- На том люди сходятся, что поохальничали, дескать, за рупь над Аришкой в конторе, потому, мол, и сгинула девка... Держаться вам надо на том, что только гривну за полы заплатили. При случае и Полька так скажет. Не проговорись ненароком, голубь.
Егор Иванович удивился такой заботливости.
- Ладно. Ступай, - и сунул Квашнину в руку какую-то монету.
Большая монетина. Может, рубль?.. Под фонарем, горевшим на углу улицы, Квашнин разжал пальцы. На ладони лежал полустертый медный пятак.
Аришка еще не нашлась. Хотя и не такое уж это большое, но все-таки происшествие, и горожанам было чем на воскресном досуге час-другой занять языки.
- Какая-то девка твоего заводского мужика пропала, - сказала за вечерним чаем Фоме жена. - Полы будто в конторе мыла.
- Ну так что? - схлебывая с блюдечка чай, спросил он.
- Ничего. Разговоры идут. То ли Маришка, то ли Аришка какая-то, - не сводя испытующих глаз с лица мужа, досказывала Степанида Арефьевна.
- Не кошелек с деньгами, найдется.
- По рублю, говорят, поломойке платишь. Не дорого ли, Фома Кузьмич? - многозначительно заметила Степанида.
- А еще ничего не слыхала?
- Хватит и этого... Поломойке - рубль, соборной певичке - трешник... Заводчик - а с простыми девками путаешься.
- Тебе, пожалуй, намелют, только уши развесь, - усмехнулся Фома. - По рублю... Ведь придумают же!..
На следующий день, когда Дятлов приехал на завод, Егор Иванович передал все, что говорил коперщик.
Дятлов поморщился.
- Черт те чем голову мне забивают. Будто окромя забот нет... Я вагранщику этому такой ответ дам, что в ушах затрещит. И его и коперщика заодно - рассчитать. Будут мне мое настроение портить...
- Что касается вагранщика, то ваше слово, Фома Кузьмич, безукоснительно верное, а относительно коперщика... Подумать надо, Фома Кузьмич, - заметил приказчик. - В услужение рвется он. Где, кто, когда, чего скажет - все до тонкости будем знать. Осмелюсь, Фома Кузьмич, посоветовать, что попридержать коперщика следует. И от копра поближе к рабочим перевести.
- Ну, смотри сам, - отмахнулся Дятлов. - Только не досаждали чтоб мне... Из-за девки да неприятности всякие... Слова чтоб не слыхал. Иди, занимайся делами.
Только он спровадил приказчика, а в дверь опять постучали.
- Кто там?
Перемазанный копотью, весь осунувшийся за эти два дня вагранщик Захар Макеев, запаленно дыша, шел к столу, широко раскрыв немигающие воспаленные глаза. За ним вошли и остановились в дверях еще двое рабочих с суровыми, словно окаменевшими лицами. Не сводя глаз с хозяина, вагранщик ткнулся коленями в тумбу письменного стола.
- Ты чего? - нахмурившись, приподнялся Дятлов.
- Где... Куда она деваться могла?? - хрипло выдавил Макеев.
- Кто?
- Аришка... Аришка... - повторил Макеев, озирая дятловский кабинет, словно ища тут Аришку и зовя ее.
- Ты, паря, как-то по-чудному со мной разговариваешь, - неодобрительно качнул головой Дятлов. - В подпечку, что ль, она тут запрятана, Аришка твоя?! Полы мыла в субботу и вместе с другой поломойкой ушла.
- Ушла... - повторил Макеев за ним. - В квартеру к ночи пришла. Мать видала...
- Так чего ж тебе надобно? - повысил голос Дятлов. - Куда делась - ищи. Ты отец, а не я.
- За что, хозяин, рублевку ей дал? - угрюмо спросил один из рабочих.
- Рублевку - за что?.. За что ей рублевку? - хрипел Захар Макеев.
- Н-да-а... - еще раз неодобрительно покачал головой Дятлов. - Видать, дочка твоя примечает, где что плохо лежит. Намедни деньги из кошелька я рассыпал. Стало быть, вон она где, рублевка та, что под диван закатилась... Нет того чтоб на стол хозяину положить... Вор на воре живет... Так и рыщут, где бы слямзить чего... - начинал Дятлов негодовать. - А что касаемо работы, то я за нее пятак девке дал. Где это видано, чтоб за мытье полов рублями одаривать? Эдак скоро не миновать побираться идти, если стану так раскошеливаться... Хочешь не хочешь, Макеев, а рублевку эту либо по-доброму мне верни, либо в долг на тебя запишу. А дочке внуши, что негоже так-то... Вот тут вам и делай добро, старайся, чтоб еще какой приработок получили. Ни стыда нет, ни совести. За то, что ты порядок нарушил и самовольно с работы ушел, - так и быть, ничего с тебя не взыщу. А вот с вами, - повернулся он к стоявшим у двери рабочим, - с вами будет иной разговор... После работы зайдете ко мне. И ты тоже, Макеев, зайдешь. А сейчас по местам. Живо чтоб!..
Проходя по заводу, замечал косые, настороженно-угрюмые взгляды рабочих, и хотя сам тоже смотрел на них исподлобья, но спрашивал:
- Чего волком глядишь?
- Я, что ли?..
- Ну?
- Да нет... Ничего... Так я это...
...В чугунном оранжевом полыме рождались ангелы и Христы со склоненной набок головой, обрамленной терновым венчиком. Их грузили на тачки, отвозили в обрубную, к грохочущим барабанам, и Христы с глухим звоном ударялись один о другой, выколачивая из себя пыль, очищаясь от пережженной земли. И потом - отшлифованным, подкрашенным бронзовой краской - просверливали Христам раскинутые в стороны руки, навинчивали их на чугун крестов - распинали. За каждое распятие Христа Дятлов платил по копейке...
Над заводом аспидно-сизое, будто зачугуневшее небо. Темная пряжа дыма вьется из высокой трубы. И без того тусклый ноябрьский день застилают ранние осенние сумерки. Прохор Тишин стоит в обрубной у барабана, оглушенный грохотом его беспрерывной жвачки.
Отливка перебрасывается с места на место, колотится о ребристые железные стенки; барабан скрежещет, гремит, отдает в ушах Прохора несмолкаемым колокольным звоном, от которого, кажется, вот-вот расколется голова. Хорошо, что скоро кончится смена. Тогда останется только гул в ушах, да кровь еще некоторое время будет настойчиво биться в висках, но зато перестанет ежеминутно рушиться грохочущее над головой небо, не придется перебирать на зубах хрустящую пыль, отплевываться тягучими черными сгустками, и вместо этого удушливого теплого смрада можно будет вдоволь хлебнуть свежего морозного воздуха.
Отгребая лопатой пыль, сочащуюся из барабана, Прохор думает об артельной квартире, о своем месте на нарах в самом углу. Поскорей бы туда. И еще думает он об Аришке Макеевой. Что могло с ней случиться?.. Неужто это правда, будто хозяин мог с ней...
При этой мысли тесно становится сердцу.
Третий месяц живет он, Прохор, в артельной квартире, только один раз привелось ему поговорить с Аришкой. Воскресенье было тогда. Он стоял на крыльце и смотрел, как над Хомутовкой пролетал косяк журавлей, прощаясь с отбывшим свой срок летом. Курлы... курлы... И Аришка, выйдя из дому, остановилась тогда на крыльце. Тоже увидела журавлей. Вздохнула и проговорила: "Может, это наши, карпельские, полетели. За протокой на болоте гнездятся". - "А у нас, в Ракше, домашний журавль у учителя жил", - сказал Прохор.
И щемит, щемит у Прохора сердце это воспоминание.
"Что с ней?.. Где она?.."
Обрубную едва освещают горящие без стекол три керосиновые лампы. От них черными хлопьями летит копоть и оседает на пропыленных стенах. Всматриваясь в эту мглу, в дверях появляется Дятлов. Он чихает от пыли, щекочущей нос, заложив руки за спину, неторопливо подходит к Прохору и что-то спрашивает. Но из-за грохота барабана не слышно слов. Тогда Дятлов берет Прохора за рукав и ведет за собой.
Во дворе тихо, и обычный голос кажется потому громким, кричащим.
- Когда заступил? - спрашивает хозяин.
- В пять утра, как всегда.
- Та-ак... - о чем-то раздумывая, отряхивает Дятлов запыленный картуз. - До двенадцати ночи поработаешь нынче. Ступай.
- Слушаюсь, - привычно вылетело у Прохора. И только остановившись у барабана, подумал: "Как же так?.. Ведь с пяти утра... Не емши, не пимши... А потом снова в пять..."
Выбежал за дверь, но хозяина во дворе уже не было.
В литейном цеху готовились в третий раз выпускать из вагранки чугун. То ли отвлекся во время работы от своих гнетущих мыслей Захар Макеев, то ли надеялся, что, вернувшись домой, увидит Аришку, - внимательно следил за плавкой и привычно лепил глиняные пробки для закупорки лётки. Может, все обошлось бы и в третий раз, если бы к вагранке не подошел Дятлов.
Он наступил на темные, неотличимые от земли, но еще не остывшие сплесни чугуна, и у него задымились подошвы сапог.
- Это что?! - отскочил Дятлов в сторону. - Сколько раз говорилось, чтобы у вагранки всегда чисто было?! - набросился он на Макеева. - Почему песком не присыпано?.. Почему не следишь?.. Ополоумел совсем?.. После работы в контору зайдешь, рассчитаемся, - и быстрыми шагами ушел из литейной.
Застрявший в пробке ломик не поддавался, и Макеев навалился на желоб, стараясь найти надежный упор ослабевшим ногам. С трудом вызволил ломик и, напирая грудью на желоб, еще раз ударил в пробку. Ломик проскочил в лётку, из которой брызнул чугун, заплевав грудь и лицо не успевшего отпрянуть вагранщика. Вместе с обвалившимся желобом он рухнул на землю, и чугун охлестывал его клокочущим огневым потоком. В снопе потрескивающих искр мгновенно взметнулось вверх чадящее пламя. Чугун растекался по земле, накаляя дрожащий над огневой лужей воздух.
С искаженными от ужаса лицами литейщики шарахнулись в стороны. Не кричали, а вопили, ревели люди, не находя себе места и не зная, что делать. И только двое - Тимофей Воскобойников и Прохор Тишин - опомнились раньше всех. Длинными крючьями, которыми околачивают шлак, оттащили они в сторону пылавшего костром вагранщика и засыпали его землей.