Варя захлопнула калитку, побежала вдоль улицы до перекрестка и скрылась из виду. Глазков усмехнулся криво, сел на лавочку и предался невеселым думам. Вот так встречают его дома. Варя, кажется, испугалась. А как тетка встретит? Если примет с холодком, он вернется на вокзал, там переночует и уедет куда-нибудь. Куда глаза глядят. В раздумьях не заметил, как подошла тетка, остановилась возле него. Владимир поднял голову и вздрогнул. Ему почудилось, что не тетка Василина стоит перед ним, а мать: и глаза такие же карие, глубоко посаженные, и складки у рта, и крутой подбородок. Даже сердце радостно екнуло, но нет… Чудес на свете не бывает. Просто тетка Василина очень походила на старшую сестру.
Владимир, опираясь на костыли, поднялся и виновато улыбнулся:
- Здравствуйте, тетя Василина.
Она прижала к груди руки, натруженные, жилистые, точно так же, как когда-то делала мать Владимира, и шептала одними губами:
- Господи… Господи… - и не могла двинуться с места, словно бы ноги вдруг приросли к земле.
- Прибыл вот. Из госпиталя.
- Боже мой, боже мой, - шептала тетка, все еще не двигаясь с места. - Ты? Володенька?
- Я, тетя Василина.
- Жив? Жив! - крикнула она пронзительно и кинулась к Глазкову, схватила его голову обеими руками и начала целовать исступленно лоб, глаза, губы, причитая: - Жив, жив, родненький!
За ее спиною стояла Варя и улыбалась сквозь слезы.
Потом Владимир весь вечер рассказывал о своих скитаниях, тетка то и дело вздыхала, а Варя не сводила с него глаз.
Они засиделись далеко за полночь, под конец тетка достала из-за зеркала пожелтевший конверт и подала Владимиру:
- Прочти.
Глазков вытащил из конверта четвертушку бумаги. Это была похоронная. Командование части сообщало, что сержант Владимир Глазков погиб смертью храбрых, защищая нашу социалистическую Родину. Странно и неприятно читать похоронную на самого себя, и в то же время зажглась в душе маленькая тайная радость оттого, что не сдался, не умер, остался жив, хотя друзья-товарищи считают его мертвым. Эту бумажку Владимир Андреевич бережет до сегодняшнего дня. Лена шутливо называет ее свидетельством о бессмертии, ибо, если верить народной примете, тот живет долго, кого однажды уже похоронили.
. . . . . . . . . . . . . . .
Лена позвала:
- Ты долго будешь еще сидеть?
Владимир Андреевич захлопнул дневник, спрятал его в ящик стола, потянулся. "Да, уже пора спать. Как-то встретит меня завтра девятый?"
4. Перелом
На другой день у Владимира Андреевича в девятом было два урока. Шел он туда волнуясь. Неужели все останется по-прежнему? Как же тогда быть?
Встретили, как обычно. Поднялись недружно. Он поздоровался, попросил их сесть, и сам занял свое место. Начал объяснять новый материал и радостно отметил про себя: слушают! Внимательно, не пропуская ни одного слова. Юра Семенов оперся подбородком на руку и не сводил с него голубых, с зеленоватым оттенком глаз. Нюся Дорошенко торопливо записывала то, что объяснял учитель. На красивом лице Люси Пестун отразилась радость, она как бы хотела сказать: "Ой, как хорошо, Владимир Андреевич! Я так рада, так рада за вас!" Настенька, сестра Юры Семенова, очень на него похожая, сидит, не шелохнувшись, и косит васильковым глазом на Женьку Волобуева, который пытается под партой листать какую-то книгу. Женька, наконец, обернулся, и Настенька показала ему кулак. Владимира Андреевича воодушевило внимание класса: он же умел говорить, когда его слушали!
В учительской в перемену появился возбужденный, хотелось сказать и Анне Львовне, и директору, и всем: прорвало! Нет больше глухой стены между ним и девятым. Нет! А впрочем, пока еще рано хвалиться, ведь это только начало.
Анна Львовна закурила. Папироску взяла двумя пальцами, далеко в сторону отставив мизинец. Владимир Андреевич подошел к ней, попросил:
- Дайте папироску.
- Помилуйте! - воскликнула географичка. - Вы же не курите.
- Один раз можно.
- Пожалуйста! - она из сумочки достала папироску, предупредительно зажгла спичку. Полюбопытствовала:
- Что же вас так взволновало?
Он чувствовал себя хорошо и попал в ее тон.
- Секрет.
- Вы сейчас из девятого? Тогда понятно. Опять неприятности.
- Наоборот.
- О! Тогда поздравляю.
Только на втором уроке, когда приступил к опросу учеников, заметил, что нет Липеца. Вспомнил: староста Нюся Дорошенко докладывала ему об отсутствии Бориса, но почему-то прослушал это сообщение. А сейчас заметил: "Камчатка" пустовала.
И он спросил:
- Почему нет Бориса Липец?. Кто знает?
Ответил Юра Семенов:
- Он выбыл из школы!
Выбыл? Почему выбыл? Но Глазков решил спросить после урока.
В перемену подозвал Юру Семенова, потребовал:
- Говори, что с Липецом?
Юра неопределенно пожал плечами. Белокурый, улыбчивый, он стоял, вытянувшись в струнку, то и дело поправляя под ремнем складки солдатской гимнастерки.
Что-то не договаривал, это было видно.
- Ты что-то скрываешь, Семенов.
- Да нет, Владимир Андреевич. Борис перевелся в другую школу.
- Перевелся? Почему?
Юра посмотрел на Глазкова и неожиданно рассмеялся.
- Ему Нюся Дорошенко суд учинила.
- Какой суд?
- На работе, в обеденный перерыв. Пришли почти всей бригадой, отвели в сторону - и давай, и давай. Борис еле вырвался. Прибежал злой, чертыхается. Я спрашиваю: "Ты чего?" А он: "Катитесь от меня колбаской". Я к Нюсе. Она жмурится только и говорит: "Юрик, все будешь знать, скоро состаришься". Настя тоже молчит. Что-то они ему там напели, это уж точно.
Нюсю Владимир Андреевич не стал расспрашивать: надо будет, сама придет и расскажет. Но он догадался: случилось это из-за последнего случая в классе, и втайне был доволен.
Через некоторое время перестала посещать занятия Люся Пестун. Глазков как-то перед началом урока спросил:
- Кто скажет, почему Пестун не ходит в школу?
Соседка Люси по парте ответила:
- Она болеет, Владимир Андреевич.
А Женька Волобуев, как обычно, не пропустил случая позубоскалить:
- Ты сама скоро так заболеть можешь!
Та парировала с веселой задиристостью:
- И заболею! Тебя не спрошусь.
Все засмеялись, улыбнулся и Владимир Андреевич.
- Но все-таки в чем дело?
Поднялся Юра Семенов.
- Разрешите, Владимир Андреевич?
- Давай.
- Сиди уж! - крикнула брату Настенька. - Без тебя не обойдется, да? Владимир Андреевич, мы вам сами скажем, только не сейчас.
- Пожалуйста! - пожал плечами Юра. - Мне все равно.
- Ладно, садись, Юра.
На перемене Нюся и Настенька отозвали Глазкова в сторону и сказали, что Люся ходить в школу пока не будет. Она ждет ребенка. Это было для него новостью.
Владимир Андреевич подумал и решил сходить к Пестунам. Ему не хотелось, чтобы Люся бросала сейчас школу. Ведь можно еще посещать занятия. Стыдится, наверно…
5. У Пестунов
Выкроив свободный часок, Глазков отправился к Пестунам. День выдался хмурый и ветреный. В воздухе кружились редкие снежинки, ветер заметал на дороге сухую холодную пыль, поднимался кое-где серыми фонтанчиками-вихорьками, которые, завившись в спираль, моментально рассыпались.
Шел Владимир Андреевич не спеша, опираясь на трость, пересек трамвайную линию и и очутился в узкой улочке. На той ее стороне строился новый дом - третий этаж завершался кладкой. Длинношеий башенный кран медленно разворачивался, неся на тросе железную корзинку с кирпичом. Человек стоял на настиле этажа и жестами командовал, куда опустить корзину. Владимир Андреевич поднял голову и узнал в том человеке Юру Семенова. Он был в телогрейке, в шапке-ушанке и в сапогах, сразу и не узнаешь.
Владимир Андреевич миновал стройку, улица побежала под уклон, а там уже и бараки видны. Их пять: длинные, приземистые, крытые толью. Выстроились в рядок, похожие один на другого, как близнецы.
Барак, в котором жили Пестуны, был крайним и, пожалуй, самым неприглядным. Коридор темный, единственная лампочка горела в полнакала, затемняя углы. Оттого, что углы не освещались, а главным образом от обилия всякого барахла - сундуков, корыт, висевших на стенах, - коридор напоминал скорее чулан или кладовку. Нестерпимо пахло жженым керосином - многие жильцы пользовались примусами и керогазами.
Владимир Андреевич постучал в дверь, обитую драным войлоком, прислушался. Никто не отозвался. Постучал еще и только после этого услышал мужской голос:
- Можно, не заперто.
Глазков переступил порог и вошел в комнату. Слева, сразу же у входа, - плита; справа - ловко спрятанный за ситцевой занавесью умывальник, и дальше, к окну, - кровать. Два окна выходили на южную сторону, а в простенке между ними приютился стол, заваленный книгами и тетрадями. За столом, спиной к двери, сидел парень в сером свитере и выписывал что-то из книги, придерживая ее левой рукой. Он повернулся на стуле, держа в правой руке авторучку; лицо у него смуглое, как у цыгана.
- Вам кого? - спросил он.
- Мне нужна Люся Пестун.
- Люся сейчас придет, - ответил парень и снова принялся писать, но тотчас же, не поворачивая головы, задал вопрос:
- А вы откуда?
- Из школы.
- А! Ясно.
Что ему было ясно, Владимир Андреевич не понял, но про себя подумал: "Однако ж муж у Люси не из гостеприимных"… Начал осматривать комнату. "Ничего, уютно. Окна вот только. Да-а… Рамы погнили, косяки тоже… Ветерок сюда, конечно, задувает. И пол… Качается и скрипит. Ткни пальцем в стену и проткнешь ее насквозь".