6.
В общежитии по вечерам устраивалось громкое чтение. Читали большей частью газеты, вычитывая их иногда сплошь от первой до последней страницы. Но живее и вдумчивей всего читали все, что касалось деревни, земли - о колхозах и совхозах.
Во время громкого чтения в бараке с трудом устанавливалась тишина. Многие с неудовольствием смирялись с необходимостью сдерживаться, молчать и сидеть тихо. И они продолжали толковать между собою, мешая другим слушать чтение. Тогда чтец, молодой курносый, сероглазый плотник вытягивал шею, оборачивался в ту сторону, откуда слышался говор, и наставительно кричал:
- А помолчали бы вы, товарищи! Неужто час времени протерпеть не могите? Ведь мешаете же вы!
Из угла угрюмо и сконфуженно неслось:
- Уж и поговорить нельзя... - Но становилось тихо.
Влас впервые тоже отнесся хмуро и неодобрительно к громкому чтению. Ему это казалось лишним и ненужным. Но незаметно для самого себя он начал вслушиваться в то, о чем читал курносый сероглазый плотник. И многое стало его интересовать. Однажды он с изумлением и тревогой прослушал заметку, касавшуюся соседнего с его деревней села. В заметке описывалось покушение на убийство члена сельсовета.
- Постой! Стой, товарищ! - перебил Влас чтеца. - Како ты прочитал фамилие и имя? Алексей Кривошапкин?
Чтец подтвердил:
- Да, "на члена сельсовета Алексея Кривошапкина, активиста и организатора колхоза "Искра бедноты" напали раскулаченные Егоров и Иваньков и нанесли ему несколько ран охотничьим ножом..."
- На Алексея Григорьича! - покачал сокрушенно головой Влас. - За что же? Такой мужик обиходный, смирный!
- Понятно за что! - отложив в сторону газету, охотно объяснил молодой плотник.
- Кулаки орудует. Мстят.
- Классовая борьба на деревне! - добавил подошедший в это время рабочий с бетономешалки, тот, который звал как-то Власа на собрание. - Это еще так себе, а в других местах гораздо хуже!
- Что ж он им сделал? - недоумевал Влас, не удовлетворяясь этим объяснением и живо вспомнив веселого, деятельного и разумного Кривошапкина. - Может, они пьяные были?
- Тут не пропечатано в каком виде: в тверезом али спьяна, - отозвался плотник. И снова парень с бетономешалки веско и непреклонно вставил:
- Могли быть и подпоенные, или сами для куражу выпили. Это все равно. Резали-то они этого колхозника именно за то, что он им поперек дорожки встал. Коллективизация - она смерть, пуще смерти для кулаков, для мироедов!
- Ну, читай, Андрей, дальше! - напомнил кто-то плотнику. - Еще, поди, про что-нибудь пропечатано в газете. Читай!
Чтение продолжалось. Влас тихо вернулся к своей койке и задумался. Алексей Григорьич, как живой, встал пред ним. Трудящийся, смирный мужик, упорно бившийся над своим немудрящим хозяйством, знавший жестокую нужду, но не сдававшийся и не падавший духом. Чем мог он озлобить против себя этих мужиков, которые ведь давно и хорошо знали его? За что пошли они его убивать?
"Кулаки... - соображал Влас, не слушая чтения и уйдя в свои думы. - Да разве ж они звери? Мало ли что! Нонче многих кулаками пишут, у кого хозяйство справное, крепкое. Ведь вот хотели же его, Власа, прижать, чтоб вошел он в коммуну... Ну, отступился, ушел... Или, вот Никанор Степаныч. Раздели мужика, вытряхнули из богатства, так разве он из-за этого на убийство, на грех пойдет?!"
Вдруг в эти размышления вторгнулось воспоминание о недавнем разговоре с Некипеловым. Стало тревожно от этого воспоминания.
"Напористый мужик Никанор Степаныч! - шумно вздохнул Влас. - Вина уговаривал выпить... И об каком таком деле, о каких таких умных людях непонятно толковал? Напористый!.."
В общежитии вспыхнул говор. Плотник окончил чтение и сложил газету. С газетой в руках прошел он мимо Власа. Влас задержал его:
- Дай-ка газетку... Погляжу.
- Грамотный?
- Мало-мало...
- Коли грамотный, - охотно подхватил плотник, - я тебе книжек принесу почитать. Желаешь?
- Приноси... - нерешительно и настороженно согласился Влас. - Только читать-то когды? Работа томит.
- Время найдется.
- Ну, ладно. А газету оставь мне. Погляжу я, почитаю про Алексея Григорича.
С газетой в руках угнездился Влас на койке и принялся медленно и сосредоточенно перечитывать заметку о покушении на Кривошапкина. И с измятого, по-незнакомому и необычно пахнущего газетного листа повеяло на Власа чем-то новым, незнаемым, незнакомым.
С газетой в руках Влас крепко и упорно задумался.
7.
О доме, о хозяйстве, обо всем том, что оставлено было им там, в деревне, у Власа в душе холодела неутишимая тоска. Влас со второй получки решил послать Марье немного денег. А с деньгами письмо. И в письме пообещал, что как только получше обживется в городе, сразу же выпишет семью к себе, сюда. Но через неделю от Марьи пришел ответ. Письмо писала Зинаида, видимо, со слов и под диктовку матери. В ответ на посулы Власа Марья осторожно советовала обождать:
"Житье у нас, Влас Егорыч, выходит не худое. Кормимся ладно и уповаем на лучшее. А что касаемо хозяйства, так Зинаида и Филька в полных работниках идут в коммуне, а меня коло скота поставили. Худого ничего покамест не видим... Езжать бы нам отседова надо погодить да подумать..."
А в конце письма прыгающими, торопливыми и смешными буквами, так, что еле разобрал Влас написанное, Филька прибавил:
"Отсюдова ехать нам не надо. Мы коммунары и нам хорошо. Ты бы сам вернулся".
Власа это письмо из дому расстроило. Он не выдержал и пожаловался соседу по койке, широкобородому старику:
- Совсем свет перевернулся, Савельич! Сопляк у меня мальчишка дома растет, ему бы родителев слушаться да слушаться и смирным быть, а он, гляди, меня лезет учить!
Савельич, щуря насмешливо глаза, расспросил Власа об его деле, об его заботе. Потрогал даже письмо, поглядел на прыгающие, неровные строчки и сыпнул мелким необидным смешком:
- Учит? Тринадцать ему, сказываешь, парню-то? во-о. Ну до чего народ умнеть зачал?
- Умнее некуда! - обиделся Влас. - Щенята супротив отцов ползут!
- Не щенята! Нет! - вспыхнул веселым оживлением Савельич, и лицо его запылало. - Ребятенки! Мальчишечки! Семя родное! Ты поднимаешь ли, дорогой мой, как фрукта растет? Не понимаешь, сибирский ты, тутошний. Фрукта тут нету. А фрукта, скажем, яблок, растет так: чем-доле уход, тем плоды лучше. Возьмешь семя от хорошего яблока, а она потом тако деревцо даст, лучше матошного! А деревцо, в силу войдя, плод понесет замечательный... Вот и тут, с ребятами. Они ноне не так, как мы взростали, тянутся. Замечательно!..
- Тебе замечательно! - укорил Влас. - У тебя, поди, балованных да супротивных ребят нету, вот тебе и весело!
- У меня?.. - Савельич сразу потушил пыланье свое. Потускнел, спрятал на мгновенье глаза. - У меня, дорогой мой, ребят, действительно теперь нету. Были, слов нету, были. Но померши. Двое.
Влас с сожалением поглядел на широкобородого и примирительно заметил:
- То-то!
- Что "то-то"? - вспыхнул тот. - Думаешь, не могу я в этаком деле правильного понятия поиметь? Ошибка, дружок, вернейшая ошибка! Прямо тебе говорю: дети нонче, без смеху и изгальства сказать, умнее коих отцов растут!
- Загнул!
- Умнее!..
Савельич разгорелся, а с ближайших коек стали подходить любопытные. Стали прислушиваться к спору.
- Об чем толкуете?
- Пошто крику много, драки нет!
- Об детях спорим...
В спор о детях ввязалось несколько человек. Влас приободрился, он надеялся, что в этом споре поддержат его, а не Савельича. Но никто не пришел ему на помощь, никто его не поддержал. Все встали на сторону Савельича. И это было уже не впервые.
Не впервые почувствовал себя Влас здесь среди таких же, как и он сам, простых и трудящихся людей, немного чужим и непонятым. От этого обида вползла в него. Внутренно оправдываясь сам пред собою, он с горечью сообразил, что вокруг него собралась тут непонимающие, отбившиеся от настоящей жизни, от настоящего становления жизни люди.
- Я об своем деле свое понятие имею! - вспыхнул он, обрывая спор. - Меня не переспоришь!
- Оно и худо, дорогой мой! Очень худо этак-то! - покачал головою Савельич.
- Шибко худо!
Влас сжался, замолчал и замкнулся в себе.
И вскоре после этого написал и послал Марье и детям гневное письмо.
Глава четвертая
1.
Два письма сразу, одно за другим получила Марья от мужа. Два письма и не могла сообразить, какое послано раньше, какое позже. Чисел на письмах не было, по почтовым штемпелям тоже никто ничего не мог разобрать. А письма были разные, одно опрокидывающее другое. В одном Влас ругался и грозил добыть семью и расправиться с озорником Филькой, который срамит его своими поступками; в другом же с тревогой и недоуменьем жаловался на злых людей, на то, что нонче ничего путем не поймешь: всю жизнь, к примеру, считаешь человека честным и богобоязненным, и вдруг повернется так, что сразу всякая нечисть на нем наружу выползет. И смутно, неясно и путанно поминал про Никанора.
- Ничего не пойму, ребята! - обеспокоилась Марья.